Без слов

Женя договор с дьяволом подписывать не собирался никогда, но всего пара росчерков, и его честное имя становится разменной монетой. Он в душной гримерке спиной стену подпирает, желая просто вжаться посильнее и спрятаться за слоями штукатурки, чтобы не выходить на лёд мишенью. Все нужные звонки сделаны, все силы потрачены на праведный гнев. Катать будут хоть без ног. Семененко чувствует себя очень дорогой куртизанкой, покупаются и продавливаются под гнётом влиятельных людей действительно все. Жене не так сложно, он для всех спокойное сияние луны, мягкое и изменчивое, а вот Марк привык быть ярким солнцем, и сейчас он горел, пылал жаждой испепелить всех на своём пути. Если наступит глобальное потепление, то виной тому Кондратюк. Ему на роду написано не остывать, но он всё-таки затухает. Марк в костюме Иисуса особенно чахнет, идёт на казнь собственных принципов. Его обнять хочется, закрыть затмением и не отпускать больше, но как-то неправильно выйдет. Женю обмазывают слой за слоем белой штукатуркой, вырисовывая иней на щеках. Он смотрит на себя в зеркало без чёрной подводки на глазах, и это кажется правильным. Сегодняшний день не то чтобы трагедия, только обида прожигает внутренности, стремясь вылиться наружу потоком злобы. На политику всё равно, просто за него уже решили что и как говорить. Марк возвращается менее поникшим. Он хрустит пальцами левой руки, усердно тыкая по экрану телефона. Семененко не подходит, сам не знает что сказать следует, лишь перед выходом из гримёрки ловит ободряющий взгляд синих глаз. Женя никогда на одном дыхании не катал, в голове всё равно остаётся некая математика для выверенных движений, но сейчас получается как-то особенно грустно. Не так, совсем не так должна выглядеть эта программа. Он ощущает на плечах тяжесть каждого взгляда, чувствует как они отпечатывают раскалённым железом на его коже позорное клеймо разочарования. Узел тревоги в животе расслабляется лишь к концу, унося переживания вместе с музыкой прочь. В гримерке выдают футболки с броским лозунгом, Семененко задевает чёрный воротник волосами, оставляя тонкую серебристую полосу грима на ткани. Марк подходит вплотную, усердно пытается стереть большим пальцем след, но только больше втирает краску в волокна. Женя благодарно кивает, а самому лицо Кондратюка хочется взять в ладони и разгладить морщинку меж бровей тёплым поцелуем в лоб. Помещение вдруг кажется слишком тесным, слишком светлым и наполненным людьми, которые этого акта нежности не поймут. — Зрителям понравится программа, — говорит Женя тихо-тихо. — Не так я хотел её показать, но пользуемся чем можем. Марк улыбается слегка грустно и жмёт плечами как-то совсем потерянно, поправля рубашку в крупный горошек. Он похож на крохотного воробушка в широкой простыне, который даже выпутаться не пытается из слоёв ткани. Семененко ладонь кладёт собеседнику на плечо и похлопывает три раза, не в силах подобрать нужных слов. Кондратюк плечи расправляет уверенно, грудь выпячивая колесом. — А знаешь, — говорит он тоном бизнес-тренера, — текст ведь подходит. Я ведь и допою куплет и на краю постою, разве что коней не хватает. Марк пускается в разбор, рассказывает что-то о свободе и смерти, а Женя слушает с лёгкой улыбкой, потому что Кондратюку очень идёт заинтересованность. Семененко отпускать парня на лёд не хочет, но всё-таки желает удачи перед выходом. Вокруг людей много, но они лишь давят, вжимаются в череп гулом своих голосов. Выступление ощущается вечностью, особенно когда на него не смотришь, поэтому остается лишь залипать в трещину на белой стене. Марк возвращается ещё большим воробушком с забавным возмущением на лице. Он меняет измятую рубашку на футболку, продолжая лепетать что-то про Владимира Семёновича и запрет на микрофон в руках Рудковской. Семененко не спорит даже, покорно кивает на гневный поток слов, который затихает лишь перед самым выходом. Яркий свет бьёт в глаза, сбивает мысли с курса, оставляя место только для заключительных движений. Лезвия коньков царапают поверхность льда с характерным скрипом. Кондратюк подъезжает с привычным предложением, а Семененко соглашается как по сценарию. Всё кажется правильным. В одновременном прыжке они подлетают в воздух, а потом скользят навстречу друг к другу. Женя коллегу к себе притягивает в объятия, но тот легонько отталкивается, ладонью в грудь попадая. Становится стыдно за тактильность, за наивную невозможность поймать тот самый момент в тяжёлое время. Марка успокаивают длинные разговоры на отдалённые темы, но Жене только хуже от них становится. Ему слова из себя выдавливать трудно, они лезут изо рта пауками, лапками цепляют буквы и тащат их, сцепляя паутиной без особой логики. Хочется касаться, хочется чувствовать тепло чужой кожи и наконец-то вздохнуть свободно. Возвращаются в душные стены толпой. Женя сразу отходит в угол и принимается листать фотографии тюленей, лишь бы руки занять делом. Он чувствует на себе взгляд, но упорно глаз от телефона не отводит, сил нет. — Хороший прыжок был, — голос Марка доносится почти у самого уха. — Угу, — бурчит под нос Семененко. — Ты чего смотришь там? Жене не хочется отвечать, не хочется выталкивать из себя силой такие лживые слова, ведь на тюленей глубоко плевать. Он обижен, обижен в первую очередь на самого себя за детские желания. — Да так. Кондратюк телефон из рук цепких вырывает и смотрит так укоризненно, что стыдно становится. — Женьк, что случилось? — Я устал просто очень. — Как тебе помочь? Этот вопрос звучит так прямо, так в лоб, что Семененко глаза округляет в две монеты. У него самого инструкции к чувствам нет, просто уживается с ними в одном пространстве каким-то чудом. — Не знаю, — на выдохе отвечает он. — Я тебя люблю, — шепчет Марк спустя секунд пять. Глаза его решимостью сияют, а губы растягиваются в тёплой улыбке. Женя в слова не верит скорее по привычке, чем по реальной причине. Мамина мудрость застряла в мыслях, попала инфекцией в кровь, стала частью генетического кода. «Слова ничего не стоят» Семененко руку чешет нервно, словно стирает с себя нерациональное волнение. У Кондратюка все чувства на лице, все намерения в устах, никакого подвоха. — Обними меня, — говорит Женя. И Марк обнимает, заключает в крепкие объятия, впивается пальцами в сильную спину, прижимается губами к стыку шеи и плеча. Он объятиями усталость забирает, уносит лишние заботы прочь. Самарин смотрит на всё это с дурацкой улыбкой, а Семененко вообще-то чхать хотел кто и каким образом их сейчас видит. — Я тебя тоже люблю, — шепчет Женя, потому что Марку слова нужны.