львёнок

      

Mumford & Sons — Little Lion Man

             В Месопотамии Земля ещё девственно дика, люди безлично необучены, а Икарис чувствует себя ребёнком. Несмышлёным детёнышем, который сражаться научился раньше, чем ходить. Наивный и глупый, слепо следующий за Верховной, просящий внимания и требующий поклонения только ей одной.              Аяк держит дистанцию, позволяет Икарису следовать позади и стоять за плечом, но не даёт приближаться и нарушать выстроенные ради безопасности границы. Ей неинтересны ни его высокопарность, ни постоянное поклонение Аришему, ни разрывание собственной шкуры во имя подтверждения своей верности.              Он крутится у неё под ногами, охотно разделяя обязанности лидера просто потому что любит командовать и чувствовать, что ему подчиняются. И пока остальные выстилаются неохотной покорностью под его тяжёлым взглядом, Аяк в нём угрозы видит не больше, чем в маленьком необученном льве.              Ей следует быть осторожной с самого начала.              Икарис ещё не набрался смелости, чтобы огрызаться в полную силу, его молочные зубы тонки и непрочны, но Аяк чувствует — придёт время и его челюсти сомкнутся на горле противника до хлюпа и хруста. Львёнок вырастет и от его гнева ничто и никто не сможет укрыться.              Икарис в Вавилоне приходит к ней разбитый и разрушенный, брошенный на острые камни реальности отказом Серси, которая людей согласилась любить и принимать больше, чем его. И Аяк не может не дать ему утешение, прощение и похвалу, что становится ласковым прикосновением и точкой невозврата.              И пока маленький необученный львёнок плачет по своим большим и светлым чувствам, Аяк сполна берёт его преданность. Икарис никогда не станет тем, кто живёт в его сердце по мнению Верховной, но он охотно идёт сначала под её крыло, пряча свои клыки и втягивая когти, а потом и в постель.              И с этого момента он становится её частью, продолжением, защитником и... любовником. Аяк забывает об осторожности, её прежняя храбрость куда-то пропадает под тяжёлым взглядом оттенков виноградного тумана и морской бури, Икарис по-львиному горд и непокорен, но ей позволяет всё, что не позволяют даже одомашненные большие кошки.              Вся её хвалёная вечная выдержка идёт трещинами, когда она градом обрушивает на Икариса правду об их предназначении. Он выдерживает этот груз стойко и мужественно, участливо забирая боль бремени с плеч Верховной. Он становится ещё более отчуждённым по отношению к людям и ещё более преданным — по отношению к ней.              Её милый маленький ручной львёнок...              Аяк не даёт переломить себя окончательно, когда в Теночтитлане скалится на него в ответ, собирая всё своё мужество.              — Я не просила твоих советов, Икарис.              Звучит как              «Знай своё место»              Икарис вздыбливается и расправляет плечи.              — Не смей перечить мне.              Бьёт наотмашь колюче-реальным              «Власть всё ещё в моих руках и тебе не принадлежит»              Аяк понимает, что потратит не один век на решение проблем, которые сама же и создала этими словами.              Икарис уходит, демонстрируя всю свою кошачью независимость. И Аяк впервые кажется, что её ручной львёнок вырос в зверя огромного и непомерно сильного, контроль которого стремительно ускользает из её рук.              Винить Икариса не получается.              В конце концов, это было её ошибкой, а не его. И это ей следовало быть осторожной с самого начала. И это не её сердце стояло на кону.              Аяк правда всё испортила в этот раз.              За пять веков Верховная приходит к осознанию, что люди не заслуживают смерти от Пробуждения, что рождение Целестиала не стоит этой планеты, что она бросит все свои силы, чтобы спасти глупую-глупую Землю...              ...а потом возвращается Икарис.              Словно нагулявшийся вольный зверь, он находит её и ждёт у порога, пока она не вернётся с конной прогулки. Сердце Аяк сжимается и болит при виде него. Её милый маленький ручной львёнок уже совсем-совсем вырос.              Аяк следует быть осторожной с самого начала и опасаться в первую очередь за себя.              Она, видя гибель тысячи миров и раньше, в порыве скулящего отчаяния признаётся Икарису в своём желании спасти человечество. После долгого-долгого поцелуя, разрывающего внутренности осознанием соскучившихся чувств, это кажется самым верным и правильным.              Аяк до последнего надеется , что её милый маленький ручной львёнок пойдёт за ней и будет за неё, как и тысячи лет назад. Но её любовь к людям никогда не сравняет счёт с верой Икариса в замысел Аришема.              Он смотрит на неё холодом океанских айсбергов, когда становится бесконечно огромным и взрослым, когда его гордость и величие берут своё, когда вся красота на его лице теряется в суровом изломе бровей. Он кивает и дарит ей мягкую улыбку, отчуждённо касаясь руки и сплетая пальцы.              — Я тебе верю, Аяк.              Звучит как              «Я любил тебя не одну сотню лет»              — И пойду за тобой до конца. Как и всегда шёл.              Бьёт наотмашь колюче-реальным              «Моя львиная верность тебе на самом деле безродно-собачья, смотри»              Аяк воодушевлённо следует за ним до самой Аляски, до края пропасти, на дне которой в подтаявшем льду визжат девианты. Их морды всё так же уродливы, как и века назад, размер меньше, но не менее грозен. Когда Икарис остаётся позади, Верховная чувствует, что её бесстрашие одиноко среди развалин и в сущности бесполезно.              Она оборачивается только чтобы споткнуться и оглушиться пониманием...              ...Икарис больше не её ручной львёнок.              Его слова режут сильнее клыков и когтей, что вонзятся в неё через пару мгновений, и Аяк собирает остатки гордости и смелости, выкашливая надрывный вызов:              — Отчего сам не убьёшь меня?              Икарис смотрит на неё больным истлевшим обожанием, побеждённым, но не сдавшимся зверем, когда в ответ рычит почти бессвязное и скатывающееся в сухой всхлип сожаление:              — Я был предан тебе, Аяк. Хранил твою тайну веками и лгал в глаза тем, кто мне дорог...              Между слогов сквозит едва заметное «дороже тебя никого не было, но мне и тебе пришлось лгать, видишь?», и сердце Аяк пропускает удар. И высокородная львиная верность утекает между её пальцев выстраданным и выболенным:              — Я никогда не сомневался в своём предназначении служить Целестиалам.              Верховная зовёт крошевом слов, бессвязным шёпотом, навылет громким, родным и любимым именем:              — Икарис...              Она в ознобе неизбежного хватается за его плечи, оглаживает шею и острые скулы, смотрит в тёмные тоскливые глаза — всё ещё до ледяных переливов синие, совсем несвойственные большим кошкам. Её грозный и сильный лев, не знающий иного пути, склоняется к ней с прощальным поцелуем.              И не давая им обоим возможности потеряться в касании губ, рывком толкает в неизвестность, холодную и мрачную.              Ледник расходится трещинами под тяжестью тела Верховной от падения. Твари всей сворой устремляются к ней и заранее целятся в горло.              Аяк хочется думать, что Икарис все те немногие оставшиеся этой планете дни будет проводить, кусая и раздирая собственную шею в порывах самоуничижения и бунтующей совести.              Её милый маленький ручной львёнок вырос в поистине ужасное чудовище — стал бесконечно верным монстром, не преданным ей, но предавшим её.              И всё это по-прежнему было её ошибкой, а не его. И теперь не имело значения, чьё сердце стояло на кону.              Аяк следовало быть осторожной с самого начала.       

I really fucked it up this time Didn't I, my dear?