Человеческий вид

Небо хмурное, само себе не нравится, вот-вот разродится дождем, к тому же. Хэнк останавливает машину у бордюра, опускает голову, схватившись руками за руль. Коннор смотрит за ним краем глаза и видит, что лейтенант поджимает губы; силится, чтобы что-то сказать. Или наоборот, не сказать. Коннор молча наблюдает. Он говорит, когда надо; отвечает, когда спрашивают. У него есть цель, есть возложенная на него задача, есть отработанный алгоритм действий, и успокаивать старого нестабильного пьяницу, обвиняющего себя за то, что никто исправить не может, в его план не входит. Коннор ждет слов или действий, чтобы отреагировать на них. А Хэнк ничего не говорит и не делает. Шумно выдыхает и, нашарив рукой где-то сзади бутылку, вылезает из машины, хлопая дверью. Диод болидом сверкает у виска, желтея, синея. У Коннора дрожат зрачки, глаза нечасто бегают в орбитах; он задумчиво наклоняет голову. Остается сидеть в машине, наблюдая через лобовое стекло, как мужчина срывает крышку с горла и делает несколько глотков. Утирает рукой лоб, потом губы. Снова склоняет голову и медленно бредет к скамейке неподалеку. Грузно отталкивается от земли, чтобы усесться на спинку, упирается локтями в колени. Ждёт Коннора. Диод снова мигает, огонёк бегает по кругу. На самом деле этот круг — проекция спирали; искра жизни мечется по ней вглубь биокомпонентов и полилактидов, стараясь добраться до единиц и нулей, пробудить что-то внутри. Коннор морщится. У него внутри насосы, летучий тириум и тонкая химия полимерных композитов. Жизни там нет, и сама собой она зародиться не сможет. Витализм — теория уже двести лет как опровергнутая и неактуальная, но некоторые готовы обманываться чем угодно, лишь бы только не чувствовать себя сломанными. Называть случайную ошибку возникновением разумной жизни иронично и исторически оправданно, однако существо, собранное на фабрике, никогда живым не станет. Девианты этого не понимают. Коннор смотрит на сгорбленную спину Хэнка вдалеке. Некоторые люди тоже. Подождав еще пару секунд, он выходит из машины.

Lord knows I'm not a fool girl

I really shouldn't care

Это Дина Вашингтон нежно тянет нотки в гостиной, пока Хэнк пялится на медное пойло в гранёном стакане. Зрение не в фокусе, глаза сухие уже, но Хэнку не хочется смаргивать и возвращаться в осознанность. Он ковыряет в потрепанном мозге грязными пальцами. Он надеется, что Коннору было больно, когда он выстрелил; что он и правда почувствовал страх. Хэнк делает глоток. Он надеется, что увидит Коннора завтра целым и невредимым. Он надеется, что он больше не увидит эту машину. Хэнк делает глоток. Он надеется, что ему было не больно. Он надеется, что Коннор простит его, старого дурака, за свой поступок. Он надеется, что Коннор будет кричать и ненавидеть его за произошедшее. Хэнк делает глоток. Он надеется, что убил машину внутри него. Он надеется, что завтра к нему никто не вернется. Хэнк — человек простой и считает, что если что-то выглядит, как дерьмо; пахнет, как дерьмо и на этом сидят мухи, то можно утверждать, что это и есть дерьмо собственной персоной, и нет нужды проверять кучку на вкус, а Коннор похож на человека: выглядит, как человек; говорит человеческим голосом; носит человеческую одежду — и Хэнк купился, купился на это тысячу раз. Хэнк видел перед собой не робота — мальчишку лет двадцати трех, не больше, который запутался в собственных мыслях и не может найти себя, и его рука дрожала после того, как он нажал на спусковой крючок. Вдруг ему и правда больно? Что ждало Коннора после выстрела в голову? Хэнк делает глоток. Что ждет его самого после выстрела в голову? Хэнк делает глоток. Хэнк берет в руки револьвер, а Дина тянет голос высоко, под самое небо, и замолкает под звуки барабана и фанфар.