Память

      Лицо его брата спокойное. Может, кто-нибудь и скажет, словно у спящего человека: мягкое, безмятежное, каким видели его только родные, но… у живых людей не такое бескровное лицо.       Посиневшие губы его укрыты тонкой вязью сухих трещинок, сквозь закрытые веки пробиваются голубые, фиолетовые и красные капилляры, а под глазами – синяки. Выглаженный костюм прячет отверстие от пули, схваченной в недавней облаве, но не чёрную татуировку – память об Изане.       Мужчина, сняв белоснежную перчатку, с особой нежностью ласкает брата по прохладной щеке. Любуется.       Странно осозновать, что это их последние секунды вместе. После двенадцати тысяч четырёхсот сорока семи дней вместе те пятьсот тринадцать – до рождения младшего – кажутся нелепыми и несущественными, особенно учитывая то, что тогда они и не осознавали ничего.       – Господин Хайтани, Вы успели проститься?       Нехотя отвлекается от созерцания брата и, после невольной дрожи работника, со смешком выдаёт:       – Дайте мне ещё две минуты, – улыбается.       Отсчёт пошёл.       Скрип двери; Хайтани проводит ладонью по выкрашенным волосам брата – сухие, ломкие. Возвращает к щеке и со всей любовью поглаживает вéко большим пальцем.       Осталась минута и девять секунд.       Наклоняется к лицу брата, достаточно близко, чтобы почувствовать дыхание. Но тёплого дыхания нет – один лишь холодный воздух между ними.       Хайтани, если честно, и этому рад.       Согревает своими выдохами; закрывает глаза.       Целует.       Не целует даже – так, невесомо прикасается своими горячими, мягкими губами к этим безучастным, мёртвым.       Отстраняется – двадцать секунд – и безотрывно вглядывается в это родное, любимое лицо.       Их последние двадцать секунд вместе.       Кремация длилась час, пятьдесят две минуты и тридцать девять секунд. От того бескровного тела, одетого в белый костюм, остались лишь кости и прах.       В руке у Хайтани – красные палочки, во рту – привкус четвёртой чашки зелёного чая, а перед ним – то, что он должен сложить в две урны, на одной из которых выгравирована фамилия с датой смерти. Без имени. Без даты рождения.       Потому что смерть одного из них невозможна по определению. Хайтани – это братья, что с довольными оскалами на губах и счастливейшим смехом идут против всего: никчёмных родителей, устоявшихся правил и законов, банд Роппонги, группировок Токио, Японии.       Братья Хайтани – это всегда двое против всего мира.       Разделив сгоревшее тело на равные половины, мужчина перемещает левую часть костей (от ног к голове) и прах в именную урну, а правую – в простую, серую.       Обе урны закрывают.       Дни после сдачи праха протекали до странного обыденно.       Он, обустроив алтарь в давно опустевшей комнате, принципиально не общался с братом. Последствия облавы окончились не только смертью одной из верхушек Бонтена, но и другими, не менее важными проблемами. Тот же Коко четвёртую неделю подряд ночует у себя в кабинете из-за крупной утечки информации, Хайтани с Санзу и Акаши на крупной зачистке крыс внутри организации, а Какучо с Моччи пуще прежнего стерегут лежащего в коме Майки.       Времени перекинуться даже парой слов с портретом просто не было.       А домашние стены давят и давят. Своей кофейно-карамельной однотонностью, разбавленной редкими белыми бороздами штукатурки. Своей пустотой на месте разбитого и переломанного стеллажа с глупыми, детскими игрушками-сувенирами, вазами интересной формы и простой рамочкой из дерева.       Помнится, его кулаки были осыпаны скрошившимся фарфором, керамикой и стеклом. Помнится, более крупные куски больно впивались в кожу и разрывали её, отчего с сжатых кулаков текла кровь. Помнится, та единственная фотокарточка с их детства – совсем давняя, ещё с фестиваля Азабу, – на которой они кривятся, морщатся, паясничают, разивают рты, почти убила его.       Они там такие маленькие, только-только официально вступившие во взрослый мир, уйдя из разваливающегося отчего дома, самоуверенные и до пизды важные. Они ж, как тогда считалось, уже такие взрослые и самостоятельные. И всё равно, что травились ежедневными полуфабрикатами.       Они там такие счастливые.       Хайтани своими руками, что по плечо в крови, со всей осторожностью схватил обычную деревянную рамочку, коих пруд пруди, и так же бережно очистил от разбитых стёкол. Вымыл руки, протёр тёмно-красные следы влажной салфеткой и вытащил фотокарточку.       Только она и греет его сейчас у груди.       О готовности товара объявляют за день.       Весь остаток дня и начало нового до самой доставки ползут до умопомрачения медленно. Секунда подобна минуте, минута – часу, час – каждому новому грёбаному дню.       А ведь прошло всего около суток от звонка до заветной посылки.       Хайтани, держа в руках сокровенную коробочку, не может унять дрожи. Перед глазами «Algordanza» расплывается в малопонятную жижу, а дыхание спирает от одного лишь понимания что там.       Ох, он ждал.       Он так долго ждал этого.       В уже чистой алтарной комнате мужчина садится на дзабутон напротив своего брата. Разжигает свечи, благовония – почти неслышные цветочные, как они оба любили. Разливает по чаркам сакэ, чокает.       Вглядывается в любимое лицо. Любуется впервые спустя долгие шестьдесят семь дней.       Господи, как же он красив.       Невидимые ладони сжимают горло в тисках – слишком некстати всплывает их последний разговор.       – А мы так и не набили по новой тату, да..?       Как же, оказывается, глупо отдавать обещания. Правда, становится оно глупым только при случае ухода одного из обещавших, однако Хайтани – везунчики по жизни; повезло оказаться в числе “одного из”.       Горечь терпким привкусом оседает на языке, отчего мужчина едва пресекает желание закурить. Нет, не при брате, не при его портрете.       Воспоминания, как назло, всплывают в голове всё точнее и точнее.       – Эй, посмотри-посмотри.       Он, особо не противясь, отвлекается от отчётов. Смотрит на отчего-то радостного брата и картинно приподнимает бровь.       – Как насчёт обновлений во внешнем виде?       – Каких таких обновлений? – ответно спрашивает Хайтани, откидываясь на спинку кресла. На губах сама собой наползает ленивая ухмылка, которая сменяется лёгким интересом при виде одной старой, потрёпанной тетрадки.       Кажется, именно в этой они и рисовали эскизы, пока были детьми.       – Татуировки. Новые. Я набросил пару-тройку идей. Можем, как и прошлые, сделать парные.       Наклоняется к тетрадке, которую брат протягивает ему, стоя сбоку. Эскизы, несмотря на его слова, прямо блещут детализацией, что приятно для глаз. Рыбки кои в чёрно-красных тонах и луна-месяц, огибающая длинные хвосты. Мультяшные оригами в виде кораблика с самолётиком и пунктиром между ними.       И совсем простая – тонкие линии-колечки красного цвета, что огибают их мизинцы.       Первая мысль – нить их судьбы.       Хайтани, перебирающий в сознании все дни, проведённые вместе, не может не размазать чмок умиления на щеке брата, которую тот сразу же смущённо трёт.       – Мне нравится эта.       Красная линия-колечко.       – Мне тоже.       Они обусловливаются сходить к тату-мастеру уже сегодня, этим поздним вечером, прямо в эту же минуту – и всё равно, что рабочий день окончен, но их останавливает сообщение, прервавшее жизнь обоих Хайтани:       “Живо к складам! Завелись крысы!”       Тяжко вздохнув, он переводит своё внимание на коробочку; бежевую с чёрной ленточкой-бантиком. Развязывает нехитрый узел одним движением, вторым раскрывает ненужную картонку; на ней – шкатулка из чёрного бархата, а внутри – кольцо.       Неожиданно проклюнувший благоговейный трепет считывает за волнение и излишнее возбуждение от предвкушения.       Ободок серебра с тремя искусственными бриллиантами превзошёл все его ожидания. Своей формой – треугольник с двумя кругами по бокам. Своим истинным содержанием – прахом и костями милого брата. Своим цветом насыщенного аметиста, вызванного, видимо, ядрёной смесью чернил, никотина и алкоголя.       Совсем как цвет их глаз.       Совсем как вся их жизнь.       Обещанное парное тату красного цвета сменяется лёгким, даже изящным кольцом.       Может, оно и не заменит тот простой рисунок из их тетради, полной разнообразных эскизов. Может, только так он сможет хотя бы ненадолго заполнить ту дыру, что образовалась в сердце одновременно с выстрелом, убившим Хайтани.       Прошу.       Пожалуйста.       Дай ему – им – шанс.       Хайтани, надев память о любимом на безымянный палец, следит за тусклым переливом, вызванным огоньками свеч; вытягивает изрисованную руку, разводит пальцы шире. Улыбается слабо, но так мягко, как улыбался только своему брату.       Подносит руку к губам, невесомо целует аметистовые бриллианты и шепчет:       – С возвращением.