Куколка

      — Мадам Ноно! Он вам заплатит столько, сколько скажете! У его отца есть деньги! Отпустите меня только, пожалуйста!       Прехорошенькая особа, выбравшая себе слащавое прозвище Адри, вот уже полчаса бьется передо мной в истерике. Придумала тоже, отпустить ее! Можно подумать, она сама не знает, сколько прибыли приносит мне ее беленькое тельце и холодная красота личика. Десятки самых состоятельных мужчин города готовы раскрыть передо мной кошельки за одну только возможность снять перед ней штаны или погреть руки у нее под юбкой. Разве же я виновата, что один глупый мальчишка решил поиграть в благодетеля, и забрать куколку «в новую честную жизнь»? Почему я должна нести убытки?       Разглядеть в уличной попрошайке красавицу не сложно, но сделать ее таковой — дорого. Ванны горячей воды, целые полки моих масел для волос и тела, а потом врач, врач, врач. На улице эту куколку не повалил только ленивый, кто знал, можно ли ее вообще вылечить? А вши? А укусы клопов, и бог знает, кого еще? Нет, Адри стоила мне немалых денег, слишком больших, чтобы просто так отпустить ее, не отбив и половины затрат. Хотя, какая из нее Адри? Готон, просто Готон.       — Вы же знаете, кто он! — она молитвенно заломила руки.       — О да, рыбонька, — наконец ухмыляюсь я. Эту усмешку знают и ненавидят все «лилии» Фонаря, и правильно делают. — Конечно, я знаю Анри де Вержи, я даже знала его отца.       А что ты так хлопаешь своими очаровательными большими глазками? Он не сказал тебе, кошечка? Его отец был редкостной тварью, ненавидевшей женщин и обожавшей их мучать. Знаешь, сколько моих девочек рыдали сейчас на том же месте двадцать лет назад? Не сосчитать. Еще десяток после его развлечений лежали полутрупами перед врачом, пока он возвращал им товарный вид. Двоих, попавших под горячую руку, унесли на кладбище. И это только на моей памяти. Понимаю, не тот отец, которым стоит гордиться. А матушка? Святая-при-жизни, главная благотворительница города, на наследство мужа открывшая приют для бывших «лилий» и прочих бродяжек вроде Адри. Между прочим, на твое наследство, Анри де Вержи. Впрочем, знаю, знаю, что ты ответил бы, спроси я тебя прямо: с таким отцом не хочется иметь ничего общего, и ты сам бы с радостью отдал все, что можно на хорошее дело. Подобное за свою жизнь я слышала ни раз и ни два.       — Но убей, не пойму, зачем ты ему? Рисовать тебя и зарабатывать на этом он может и так. Сомневаюсь, что за эти откровенные карты платят так много, чтобы купить тебя показалось ему выгодным. — Я снова одарила ее ухмылкой. — Или он тебя все-таки брал?       Адри всхлипнула, размазывая по лицу косметику и, кажется, даже покраснела. Я так и знала. Девочка, мне куда больше лет, чем ты думаешь, и обмануть меня тебе не под силу. По-твоему, я поверила, что молодой здоровый мужчина несколько месяцев лишь рисует такую красавицу полуголой, и ни разу не помыслил прикоснуться к ней? Мне давно не двадцать лет, Адри. Да и тогда бы я не поверила.       — Неужели, Адри? — продолжаю я, изображая удивление. — Что, повалил на кровать, задрал юбку, и брал, пока ты извивалась и просила не останавливаться, чтобы ни случилось? Я удивлена.       Адри прячет лицо в ладонях и снова рыдает, но мне все равно. Она — «лилия», живой товар, который пока еще можно выгодно продать. Очень выгодно. Голубоглазая, белокожая с иссиня-черными волосами, не такой уж частый типаж. Еще и взрослая, созревшая женщина с лицом подростка. На нее есть спрос, еще какой спрос, и так просто я с этой куколкой не расстанусь. Качаю головой:       — Ай-ай, и не побрезговал ведь. Он же с «лилиями» ни-ни, вы же все невинные овечки, пользоваться бедой которых грех? Или ты ему не сказала?       — Прошу вас, мадам! — она умоляюще сложила руки, понимая, к чему я веду.       — Как плохо обманывать такого хорошего мальчика, Адри, — снова качаю головой я, недобро улыбаясь. Пусть не надеется меня разжалобить, глупая девчонка. — А что же ты ему сказала? Что ты прислуга и, в отличие от "лилий", относительно свободна? А как же ты ему объяснила, почему так много хочешь за то, чтобы он рисовал тебя? И как собиралась объяснить, зачем тебе деньги? Ты, наверное, снова вспомнила о бедной умалишенной сестричке, которую нужно устроить в хороший монастырь? А ничего, что бедняжка умерла почти сразу после того, как я привезла вас сюда? За нее ты мне тоже должна, напомню, милая. И много. Есть у тебя столько, кошечка?       — Нет. — Адри шмыгает носом. — Но я придумаю что-то, деньги будут, пожалуйста, мадам! Только не говорите ему! Я наврала ему, и про дворянскую кровь, и про то, что выросла в приюте, и про то, что я ваша горничная, мадам! А про плату сказала, что хочу уехать в Париж!       — Умная девочка. Только боюсь, ты переиграла саму себя, и я вынуждена рассказать все Анри. Если он и впрямь продолжатель дела своей матушки, он не откажется от этой затеи. Разве что, — снова улыбаюсь я, — отчим не даст ему денег. Он очень строгих правил, знаешь ли, и не одобрит покупку живой куколки. Считает это низким, использовать ту, которая не может отказать. Хотя, согласись, это ведь так заманчиво, получить полную, безграничную власть над живым существом, особенно для этих слабых, безвольных мужчин, думающих только тем, что у них в штанах? Не боишься, что твой принц, в неоплатном долгу перед которым ты, несомненно, окажешься, решит вдруг попросить его обратно? Парой жарких ночей ты ведь можешь и не отделаться. Что ты знаешь о нем? Кроме того, что у него толпа братьев и сестер и названный дядюшка — ищейка короля? Разве он не рассказывал тебе о нем? Премилая история. Он тоже купил у меня «лилию» когда-то, решил спасти бедняжку, позволившую ему напасть на след одного негодяя. Меньше чем через полгода дурочке захотелось снова поиграть в дознавателя, и мерзавец убил ее: сбросил с лестницы. Знаешь, кто это был? Отец твоего ненаглядного Анри.       — Анри не такой! Он никогда не обидит меня! Пожалуйста, не говорите ему ничего!       Упрямая глупая девчонка теперь валяется передо мной на полу. Стирать платье саму заставлю, дуру. И пусть скажет «спасибо», если в наказание за этот спектакль я не заставлю ее неделю работать бесплатно. А впрочем…       — А впрочем, куколка, я все же продам тебя. Скорее даже отдам.       — Правда, мадам? Спасибо, мадам, спасибо!       Наблюдая за тем, как она подползает ко мне на коленях и целует подол, я, старательно скрывая гордость за такую отличную мысль, продолжаю, поправляя пышные черные волосы, уже давно тронутые сединой:       — Моему отцу в Голландии очень одиноко после смерти третьей жены. А он, знаешь ли, с юности любит молоденьких брюнеток, согревающих ему постель.       Папа всегда говорил, я слишком похожа на мать. Интересно, была ли она так же чертовски умна?