«Я люблю тебя» — это обещание

Леви никогда не говорит людям, что любит их. Это правило. Даже принцип. Потому что «я люблю тебя» это навсегда. Это необратимо. Ты произнесешь это однажды и уже не сможешь сказать, что «просто пошутил», если считаешь себя порядочным человеком. «Я люблю тебя» — это обещание. После «я люблю тебя» нет пути назад. И эта мысль ужасает. Леви никогда не говорит людям, что любит их, потому что в этом мире нет места любви. Любовь убивает. Любовь оставляет шрамы, которые никогда не заживут. Любовь — это бессмысленная борьба, которая сокрушит даже сильнейшего воина. И все же, кажется, Эрвин Смит не боится сказать «я люблю тебя». В его голосе не слышно ни капли неуверенности, когда он произносит эти три коротких слова в неуютной тишине между ними, заполняя все окружающее пространство их тяжестью. Леви делает глубокий вдох и не выдыхает — не может. «Я люблю тебя» слишком тяжело оседает в его легких, вытесняя воздух, обвивается вокруг горла и вонзается в его плоть, как скальпель опытного хирурга. Эти слова стремятся причинить боль, нанести удар в самое сердце Леви Аккермана. В место, вокруг которого он так долго возводил стены. Каждый в этом мире строит стены, будь то внушительные каменные массивы, или невидимые стены вокруг самых мягких, самых чувствительных частей сердца. Эрвину наплевать на стены Леви. Голубые-голубые глаза изучают лицо Леви, но не ищут ни ответа, ни отклика. В них нет ни тени неуверенности, нет и намека на малодушное желание сбежать. Вместо этого Эрвин смотрит с невыразимым, необъяснимым терпением, которое, кажется, дается ему совершенно легко. Леви не знает, как Эрвин это делает. Не знает, почему он это делает. Зачем он это говорит? Зачем он говорит это, зная, что для них двоих нет никакой надежды? Зачем? Разве он не знает, насколько это ранит? Леви сердито бормочет: — Зачем ты так говоришь? — Потому что это правда. — Зачем? — Леви тошно от того, как начинает жечь уголки его глаз. Этот жалящий зуд — верный вестник подступающих слез. Эти слезы еще не упали, но он знает, они упадут, и он не сможет их остановить. Он ничего не может сделать. Он не может помешать Эрвину поехать завтра в Шиганшину. Не может остановить течение времени и не дать солнцу встать из-за горизонта. Он не может запретить Эрвину любить его. — Почему ты любишь меня? — Тебе предоставить список причин? — Ты меня не любишь. — Люблю. В комнате пахнет розами, и Леви задыхается. Эрвин любит розы. Он держит хрустальную чашу с лепестками увядших цветов на прикроватном столике, объясняя это тем, что даже в безысходности всегда есть место красоте. Они могут умереть завтра, так почему бы не заснуть под запах роз? Леви защелкивает часы на запястье и смотрит на время. У них осталось всего несколько часов. Их можно пересчитать по пальцам одной руки. И они ускользают. И когда Леви смотрит затуманенным взором на постоянно движущуюся секундную стрелку, которая будто бы скалится, глумится над ним, ухмыляется ему в лицо, он с пугающей ясностью осознает, что зол. Он не просто зол, он в ярости. Поэтому он выплескивает в лицо Эрвину весь яд, которым тот отравил его сердце: — Зачем ты мне это говоришь? Он не осмеливается поднять взгляд на Эрвина. Они оба знают ответ. Эрвин молчит, и это молчание разрастается, ползет, заполняя собой каждый угол комнаты. Оно обвивается вокруг горла Леви, как удав, выжимающий жизнь из своей жертвы, оседает в его костях, как песок на дне океана, приковывает его к месту, на котором он стоит, — оставляет его в неволе. Эрвин говорит ему, потому что это его последний шанс. Последнее проявление сентиментальности. Его торжественный финал. Другой возможности не будет, и они оба знают это. Эрвин не ждет, что вернется завтра. Возможно, он даже не хочет возвращаться. Леви ненавидит его. Леви ненавидит его, он не любит его, Эрвин ему даже не нравится, он ненавидит Эрвина Смита. Он ненавидит его настолько, что слезы перестают терзать его и просто падают, стекают по его щекам: уродливые, мокрые, отвратительные, жалкие. Теперь он даже не может посмотреть который час. Все, что он может видеть, это древесина пола у него под ногами, сияние лампы с прикроватного столика и Эрвин, стоящий прямо в центре этого свечения, весь золотой, золотой, золотой, будто бы павший бог. Но он не бог, он человек. Он человек, а люди увядают, люди умирают. — Ви… Большая, теплая, обветренная ладонь накрывает его щеку. Мозолистый большой палец смахивает слезы. И он не выдерживает, черной дыре внутри него уже просто некуда разрастаться, Леви взрывается. — Неужели ты не понимаешь, насколько пиздецки эгоистично ты себя ведешь?! — его рука сама собой уходит в замах, он бьет Эрвина в грудь с такой силой, что тот отшатывается. Прикроватный столик, в который врезается Эрвин, проезжается по полу, царапая — раздается ужасный скрипящий звук: пронзительный, острый, мерзкий. И Леви цепляется за него. Что-нибудь, все что угодно, лишь бы отвлечься. Он не может взглянуть на Эрвина — не перенесет тревоги и беспокойства в этих глазах. — Неужели ты не понимаешь, эгоцентричный ублюдок?! Все, что тебя заботит, это… Я не могу, — голос застревает у Леви в горле, но пламя, сжигающее его грудь, выталкивает слова обратно, раздирая пищевод, — Ты не имеешь права говорить мне это! Не сейчас, когда я… Его ярость угасает, когда он видит их: блестящие, едва заметные слезы катятся вниз по загорелым щекам. Совсем небольшие, они сияют. Сияют своей чистотой, обрамляя щеки Эрвина, и мягко падают вниз, вниз, вниз, подчиняясь гравитации. Сердце в груди Леви начинает крошиться на куски. Оно не взрывается и не разбивается в дребезги, оно просто начинает разваливаться на мелкие части. Эрвин прекрасен, когда плачет. Печальное, но правдивое наблюдение. От этой мысли к горлу подступает желчь, в животе жжет. Ему нужно валить отсюда. Ему просто нужно дышать, а здесь он дышать не может. Потому что Эрвин любит его, потому что он плачет, потому что в комнате пахнет розами, и он не…                                           Он не успевает и глазом моргнуть, как начинается дождь. Холодная капля падает за ворот его плаща, скользит по шее, впитываясь в кожу. Удушливое тепло комнаты Эрвина исчезло, сменившись стылым кладбищем. Один за другим высятся ряды надгробных плит — последних напоминаний о тех, кто был принесен в жертву великой идее, отправлен на убой. Леви смотрит на небо и понимает, что устал от однообразия серого цвета. Этот бесцветный фон простирается на многие мили, заливая землю плачущим, мерно стучащим дождем, что все усиливается, превращаясь в ливень. Леви забыл зонт. Но ему плевать. Эрвин умер в солнечный день две недели назад. В день, настолько противоположный этому, что это почти смешно. Но улыбка не трогает губ Леви. Тела Эрвина здесь даже нет. Только надгробный камень хранит память о нем. Надгробный камень и Леви. Остальной мир двинулся дальше, он всегда движется. Планета не перестанет вращаться даже из-за большой трагедии. Даже когда свет, сиявший ярче солнца и звезд, погас на поле битвы, мир продолжает неумолимо двигаться вперед, и люди спешат за ним. Что им еще делать? Как и полагается, в честь него, высокопоставленного человека и хорошего солдата, была проведена прощальная церемония. После которой все о нем забыли. И Леви искренне уверен, что если бы они знали Эрвина Смита, действительно знали его, они бы пролили все слезы мира, скорбя по нему, и даже сама земля содрогнулась бы от этой потери. Но никто не знал Эрвина Смита. Не знал по-настоящему. Не знал так, как знал Леви. Они не знали его рук, не знали, как сильно он интересовался птицами, умело различая все их виды. Они не могли отличить его искреннюю, любящую улыбку от фальшивой — кривой, дразнящей ухмылки. Они не знали его грохочущего, раскатистого смеха, и не знали, что, даже потеряв руку, он мог прижимать Леви к себе так, что тот чувствовал себя по-настоящему защищенным. Они не знали, что он терпеть не мог крепкий черный чай, что он ценил красивые перья для письма. Они не знали, что он в тайне любил размышлять о переселении душ, потому что ему нравилась мысль о том, что возможно, возможно, после всего этого у них будет жизнь. Жизнь, которую они могут прожить свободными. Они не знали, насколько безмерно, пиздецки сильно, абсолютно безумно он когда-то надеялся. И вот, спустя всего четырнадцать дней после его ухода, Леви стоит один под этим дождем. «Эрвин Смит» — гласит надпись на надгробии. Здесь выгравировано его имя, день его рождения, день смерти и титул. Но эти скудные формальные строки никогда не расскажут, каким человеком он был на самом деле, каким он был хорошим другом, какой надеждой он был для Леви. Леви хочется сломать эту плиту. Посмотреть, как она разлетится вдребезги. Как Эрвин может стать просто камнем над клочком земли, если он был всем для Леви? — Ты ушел прежде, чем мне хватило сил сказать… — печально говорит он увядшим цветам, что принес сюда всего три дня назад, — Ты сказал, что любишь меня. Но так и не дал шанса достойно ответить. Он щелкает языком и пинает камень. Но тот упрямо стоит не шелохнувшись, крепко врезавшись в землю. — Что за мудак так поступает. Он буравит камень взглядом. Впивается глазами и ждет, что тот рассыплется, что большая теплая ладонь сожмет его плечо, что низкий мягкий голос скажет ему, что это все было страшным, запутанным сном и шепнет на ухо «я здесь», «все в порядке». Он стоит и смотрит на камень, повторяя этот ритуал уже который день подряд. Но из этого все равно ничего не выходит. Глаза Леви не могут больше смотреть на имя Эрвина, высеченное на граните, тело начинает бить дрожь. Стоя в полном одиночестве на покинутом кладбище, он закрывает глаза и делает вдох.                                           Он делает вдох, и в воздухе пахнет гарью и смертью; здесь гибнет, сгнивает заживо надежда. Пахнет кровью, навечно впитывающейся в одежду уродливыми пятнами, и ранами, что никогда не заживут, будут гноиться и кровоточить, пока не начнется сепсис и не станет слишком поздно. Этот дух исходит от солдат, что никогда не вернутся домой. Это запах обещаний, которым не суждено быть исполненными. Когда Леви открывает глаза снова, небо чистое. Солнце уже взошло. Над его головой простирается ослепительная синева, которой не видно конца. Высоко в небе летит птица, даже не подозревающая, что где-то под ней в воздухе вьется черный дым. Жизнь просто продолжается. Эрвин сказал бы, что это за птица. — Он мертв, — лицо Ханджи скрыто за челкой, когда она накрывает ладонью глаза Эрвина. Разум Леви делает резкую остановку. Ох. Эрвин мертв. Ох. Он никогда не вернется. Леви смотрит на его искореженное тело в залитой кровью одежде, на безмятежное лицо и на золотистую кожу, медленно теряющую блеск и становящуюся холодной, словно лед, сковавший внутренности Леви. Выглядит как Эрвин. Но это не Эрвин. Леви смотрит на неподвижную грудь командора и понимает, что Ханджи права. Эрвин Смит мертв. Но… «Но что насчет «я люблю тебя?» — умоляюще спрашивает тихий, сдавленный голос в его голове. «Я люблю тебя» — это обещание. И Эрвин обещал. — Ясно, — говорит Леви, но на сам деле ему ничего не ясно. Он не понимает. «Я люблю тебя» — это обещание. И Эрвин обещал. Эрвин обещал ему любовь. И «я люблю тебя» это навсегда. После этих слов нет пути назад. «Скажи мне снова», — молит сердце Леви, колотясь где-то в горле, — «всего раз, повтори, чтобы теперь я мог ответить правильно. Пожалуйста, скажи мне это снова, и я отвечу тебе тем же». «Я не назову тебя эгоистом». «Не оттолкну тебя». «Просто скажи мне снова. На этот раз я все сделаю правильно». «Пожалуйста».                                                  — Ви. Вздрогнув, Леви просыпается. Сердце стучит у него в ушах, холодный пот бисеринками выступает на лбу, стекает по голой груди. Слезы, горячие слезы, от которых тошнит, выступают у него на глазах и начинают литься без всякого предупреждения, размывая весь окружающий мир до темных пятен. Он делает хриплый вдох. А затем еще и еще, пока не заходится рыданиями, которые… — Леви. Внезапно все это прекращается. Воспоминания перестают терзать его сердце, раздирать его плоть, разрывая легкие. Все это прекращается, как только большая теплая ладонь сжимает его плечо. И низкий, мягкий голос шепчет ему на ухо: — Я здесь. Все в порядке. Тело Леви тянется к этому голосу, сворачивается в калачик, попадая в теплые объятия. Две крепкие руки нежно сжимают его, сильное, гулкое сердцебиение эхом отдается в его груди, а загорелая кожа, которой он касается кончиками пальцев, теплая, живая. Он вдыхает родной запах ромашки и чувствует себя путником, нашедшим оазис посреди пустыни. Эрвин любит ромашку. И ее запах, и ее вкус. Он ее обожает. Ромашка — это услада для всех чувств и рецепторов, каким-то образом умудряющаяся быть и успокаивающей, и сладкой одновременно. Она как Эрвин. Леви позволяет себе немного полежать вот так в тишине. Потому что на этот раз тишина теплая и умиротворяющая, а жалкое сопение и слабая икота Леви просто растворяются в ней. Он остается лежать так, потому что наконец-то чувствует себя в безопасности, потому что боится, что стоит ему шевельнуться, и эту сцену сменит другая. Что, если он закроет глаза и проснется в своей комнате на пропитанных потом простынях, в своей одинокой постели? В мире бесконечного отчаянья. Поэтому он крепко прижимается к широкой груди и плачет, плачет, плачет. — Леви, любовь моя, — этот голос он бы никогда ни с чем не спутал, но Леви не позволяет себе надеяться, не дает зародиться робкой вере. На всякий случай. На случай, если на этот раз все так же, как и в прошлые разы. На случай, если эта страшная схема повторится вновь. — Леви, — нежные руки бережно отцепляют его от крепкого тела, слегка отталкивая, так, чтобы его глаза оказались прямо напротив голубых-голубых глаз. У Леви щемит в груди. Эрвин здесь. Его широкие плечи движутся при каждом вдохе и выдохе. Его сильные руки гладят спину Леви, нежно вырисовывая на ней неправильные круги. А глаза его голубые. Голубые и полные жизни, сияющие в лунном свете. Леви не осознает, что по щекам у него бегут слезы, пока Эрвин не прослеживает большим пальцем их путь и холодный металл кольца не касается его кожи. — Я здесь, — шепчет Эрвин. Но слова едва успевают слететь с его языка: Леви прижимается губами к его губам и целует, вкладывая в этот поцелуй все свое отчаянье. Он целовал эти мягкие губы больше раз, чем можно сосчитать. Целуя их, он чувствует, что дома, чувствует, что он в тепле и безопасности. И чаще всего он принимает это как должное, успев привыкнуть к жизни, в которой они могут надеяться на светлое завтра. Он позабыл о днях, когда обещать что-либо и надеяться хоть на что-то было табу. О днях, когда уверенности не было ни в чем. Поэтому он цепляется за эту реальность, эту жизнь, даже если ее конец неизбежен, и ее место займет другая, даже если это сладкий сон, от которого он скоро очнется. Он запускает пальцы в спутанные со сна золотые локоны и целует Эрвина так, будто тот — воздух, которым Леви нужно дышать, и не верит своему счастью, когда Эрвин отвечает на поцелуй, бережно, но крепко прижимая его к себе. Сердце в груди постепенно успокаивается, переходя от бешеного затравленного галопа к мерному стуку. Тук-тук-тук. Слезы все еще идут, но идут слабо и медленно, нежно скользя по его шее до самой впадины у ключицы. Он снова находит свой дом в Эрвине Смите. Когда Эрвин отстраняется, чтобы глотнуть немного воздуха, Леви снова тянется к нему, игнорируя жжение в легких, потому что кислород кажется совершенно ненужной вещью без губ Эрвина на его губах. Но муж останавливает его простым трюком: поворачивает голову. Он чмокает Леви в щечку; все это так по-детски, что губы Леви трогает слабая улыбка. Проходит еще несколько мгновений тяжелого молчания, и Леви вжимается всем телом в тело мужа, попадая в его объятия, вдыхая его аромат и погружаясь в бесконечный комфорт, который тот источает. Сердце колет, когда редкие разрозненные воспоминания проскальзывают сквозь защиту его стен, но он отстраивает эти стены снова, отгораживаясь от нежеланных подарков прошлой жизни. Наконец, Эрвин легонько целует Леви в лоб: — Я пойду сделаю нам чай, — в его голосе нет ни капли осуждения. Сердце Леви делает двойной кульбит, спотыкаясь само о себя: Эрвину не нужно объяснять, что в такие ночи, как эта, Леви не засыпает снова. В ночи, когда прошлое хватает его за плечи и погружает в беспокойное подобие сна, где он барахтается, болтается из стороны в сторону, как лодка, затерянная в бушующем океане. Эрвин знает, что Леви будет лежать без сна, думая, сокрушаясь, страдая, даже если он заключит его в крепкие объятия, прижмет к груди. Просто знать, что все в порядке Леви недостаточно. Ему нужно это пережить. Вот почему он покидает их теплую постель и плетется за Эрвином, будто потерявшийся щенок, пока они не доходят до кухни. У нее открытая планировка, что очень удобно, если вы склонны к блужданиям в два часа ночи, когда бесконечные двери вам только мешают. К тому же приятно видеть, как теплый свет кухонных ламп заливает все вокруг, загоняя тени в уединенные уголки. Леви липнет к Эрвину, как ракушка к корме корабля, повторяя каждое движение его обнаженного мускулистого торса, пока тот занят завариванием чая: зеленый с песчанкой и медом для Леви и простой с ромашкой для него. Леви нравится смотреть, как он делает чай. Потому что Эрвин каждый раз строго следует своему ритуалу, в точности повторяя все изящные движения, несмотря на величину своих рук. Он никогда не бывает неуклюжим, обращается с заваркой и кипятком с предельной осторожностью. Эрвин Смит, несмотря на свое крупное телосложение и внушительный внешний вид, в глубине души самый настоящий плюшевый мишка, он не знает, как можно подходить к делу без должной аккуратности и нежности. Он просто волшебник в глазах Леви, который не может прожить и дня без того, чтобы не споткнуться о трещину на тротуаре или не разбить одну из их бесчисленных кружек. (Когда полная замена комплектов стала слишком дорогим удовольствием, они решили, что пора экономить. Теперь их коллекция настолько разномастная, насколько это вообще возможно.) Чай заваривается четыре минуты. Четыре минуты, которые Леви безжалостно крадет, утягивая своего мужа в медленный поцелуй, позволяющий ему обвить ногами мужнину талию и исступленно исследовать его рот языком. Но, будучи пунктуальным человеком, Эрвин отстраняется, как только их таймер-панда, Майк, издает пронзительный звон. — Ты же не хочешь, чтобы чай стал горьким, милый, — мирным голосом говорит Эрвин в ответ на бессмысленные протесты Леви. Он возвращается к своему чайному ритуалу, и Леви с пристальным вниманием наблюдает за происходящим, восхищаясь тем, как расслабляется его прекрасное лицо в этот момент. Эрвин всегда находит удовольствие в простых вещах. И Леви в нем это любит. — Осторожно, — бормочет Эрвин, кончиками пальцев подталкивая Леви его зеленый чай, — горячо. Леви кивает, но, упрямец во всем, он все равно тянется к чаю. Однако, как только он пытается поднять толстую кружку без ручки — они нашли ее в маленькой посудной лавке в Париже — сильная дрожь неожиданно сотрясает его пальцы, угрожая разлить ароматный напиток. И как всегда, Эрвин спасает его, обхватив его замерзшие руки своими широкими, теплыми ладонями. Его спокойствие окутывает, пропитывает тело от корней волос до кончиков пальцев, и Леви позволяет вздоху искреннего облегчения сорваться с губ. Кухня погружается в тишину, а он бездумно смотрит на бледно-зеленую поверхность чая, наблюдая, как отражение, будто бы танцуя, колеблется от его трясущихся рук, пока в какой-то момент Эрвин не шепчет: — Любовь моя, что тебе снилось? Уголки губ нервно дергаются, а искалеченное тело Эрвина и скользкий от дождя надгробный камень мелькают в сознании, норовя его заполонить. Не сны. Даже не кошмары. Нечто гораздо хуже. Он закрывает глаза, чтобы отгородиться от навязчивых образов, но они все равно проскальзывают, разрастаясь в темноте, питаясь ею. Поэтому глаза приходится открыть и держать открытыми, даже если их начинает жечь от сухости. Через резь он всматривается в руки Эрвина на своих руках. Сейчас, в наши дни, они мягкие — ни мозоли. Шрамы не испещряют их загорелую кожу, никаких сувениров войны: разбитых костяшек и исполосованных ладоней. Ногти аккуратно подстрижены, крупные пальцы сильные и здоровые — это все трофеи хорошо прожитой жизни. Леви обожает эти руки. Они больше не держат его как зыбкие тиски, сдавливая, причиняя боль от отчаянья, потому что им больше не нужно так делать. Они держат его нежно, бережно, потому что в этой жизни после сегодняшнего дня будет завтрашний, а после завтрашнего еще и еще. От этих мыслей сердце начинает успокаиваться, бушующие волны сменяются мерным приливом, омывающим все концы его уставшей души. — Это были не сны, это были… — Леви снова вздыхает и наклоняется вперед, прижимаясь головой к шее Эрвина, переносицей чувствуя его пульс. — Кошмары? — Воспоминания. Эрвин понимающе хмыкает. Их прошлое ударило по Эрвину не меньше, Леви знает. Знает, потому что иногда по ночам Эрвин прижимает его к себе так, что становится даже больно, потому что порой, занимаясь самыми обычными делами вроде уборки, он внезапно падает на колени, охваченный паникой, намертво сковавшей его грудь. Разница лишь в том, что Эрвин не говорит о своей боли. Леви хотел бы выслушать, но тот прячет все глубоко в себе. Эрвин не просыпается посреди ночи со слезами, градом катящимися по его щекам, или криком, раздирающим горло. Его измученное сознание, в отличие от левиного, не склонно к драматизму. Но Леви все видит. Это читается в складках на лбу, в том, как дыхание мужа становится тяжелее обычного. Он видит, когда эта ноша становится неподъемной, потому что Эрвин Смит, несмотря на свой профессионализм во всем, не может ничего от него скрыть. — Что-то конкретное? Леви понимает, что Эрвин осторожничает на случай, если на горизонте появится новый срыв и захлестнет его своей волной. Но он хочет, чтобы Эрвин знал. Леви нелегко было привыкнуть к этой жизни. Ему было нелегко учиться любить Эрвина, не держа между ними дистанцию просто на всякий случай. На случай, если его снова заберут у Леви. Но на этот раз Леви не повторит своих ошибок. — Ты говорил, что любишь меня, — признается он. К своему удивлению, в ответ он получает легкий смешок — похоже, это воспоминание воспринимается ими абсолютно по-разному. Ну или, по крайней мере, Эрвина оно не тяготит. — Я помню это, — размышляет он совершенно спокойно, — Кажется, тогда мы сильно разошлись во мнениях. Опять эти уродливые, жалкие слезы рушат каменную маску спокойствия Леви. Они катятся по лицу и обнажают все, что внутри: боль, разбитое сердце и сломленного человека, которого уже не починить. Он ничего не может поделать с ними, его голос становится надрывным. — Я никогда не говорил тебе того же в ответ, — хрипло бормочет он в шею Эрвину. На этот раз он скорее чувствует дыхание Эрвина, чем слышит его. Чувствует своей ладонью, прижатой к сердцу мужа. — Ви… — нежные пальцы перебирают его волосы, — все хорошо… — Я никогда не говорил тебе того же, Эрвин, — ему нужно произнести их — слова, что сидят в груди, прожигая легкие насквозь, словно раскаленные угли, — Я не мог сказать тебе этого, потому что, блядь, боялся, что ты уйдешь, и я опять лишусь всего. И я лишился. Эрвин молчит, и Леви благодарен ему за это. Он не думает, что выдержал бы, если бы тот сказал, что все в порядке и какое бы решение Леви тогда ни принял, оно было верным. Потому что это не так. Может быть, если бы он просто сказал Эрвину. Может, если бы он произнес это хотя бы раз, он бы не прожил всю жизнь, жалея. — Ты всегда говорил мне не сожалеть ни о чем, — «Но вся моя жизнь была просто чередой сожалений, которые начались и закончились тобой», — Но я жалел. Я жалел, что не говорил тебе этого каждый день своей сраной жизни. И я жалел, что не вернул тебя тогда. Я знаю, это дерьмово, потому что Армин был хорошим мальчиком, но я… Признание жжет, как пощечина. Эрвин глубоко вздыхает. Его голос тяжелый, но говорит он с привычной уверенностью, которая, кажется, всегда при нем: — Мы были правильными людьми, встретившимися в неправильное время. Когда ты сказал, что я был эгоистом… ты был прав, — нежные пальцы массируют его затылок, — Я хотел, чтобы ты знал, потому что понимал, что другого шанса сказать тебе у меня не будет. Я не задумывался о том, как ты будешь нести это бремя… Эрвин вытаскивает Леви под теплый свет кухонной лампы, отстраняя от своей шеи, так, чтобы было видно его заплаканное лицо. Говорят, глаза — это зеркало души, и в случае с Эрвином Смитом это действительно так: когда он смотрит на Леви, его глаза самого грустного в мире бледно-голубого оттенка, такого, что больно смотреть. — Я никогда ни о чем так сильно не жалел. Такое простое признание разрывает сердце, оставляя его истекать кровью в израненной груди. Но на этот раз боль приятная. Леви позволяет всем непролитым за целую жизнь слезам катиться по щекам и, неприлично шмыгая носом, утыкается лицом в раскрытую ладонь Эрвина. Леви никогда не говорит «я люблю тебя». Потому что «я люблю тебя» это навсегда. Это обещание. После «я люблю тебя» нет пути назад, и эта мысль ужасает. Любить и потерять — это больнее, чем любая смерть. И большую часть своей прошлой жизни, да и этой тоже, в глубине души Леви был просто маленьким, одиноким, напуганным мальчиком из Подземного города. Но сейчас он не боится сказать: — Я люблю тебя, Эрвин Смит. И все терзавшие его сомнения исчезают, когда Эрвин нежно целует его и шепчет ему в губы: — Я тоже люблю тебя, Ви.