Молоко и кровь

      Окропило красным белую стену, кровавые подтеки стекали вниз, словно невидимый художник осуществил свои безумные идеи, рисуя поистине восхитительную картину на пустом холсте и поражая своей эстетичностью. Молоко и кровь — гармония в чистейшем ее проявлении. Чья-то мелодия жизни оборвалась прямо здесь и сейчас, явила миру истинную красоту.       Он выводит кончиками пальцев свой рисунок, завершает и дополняет там, где не хватает мазков, окунает их в краску и продолжает. Штрих — вот появилась целая история, развернувшаяся перед цепким взглядом. Еще штрих — вот она заканчивается скоропостижно от его же рук. Анаморфоз — вблизи так просто не понять, но если отойти подальше, то увидишь, захлебнешься от обилия чувств и эмоций. Перед ним танец из переплетений четких линий, они кружат, путаются в тугой клубок и расплетаются, отправляясь в свободный полет. Это красиво настолько, что слезы прозрачными кристаллами сыпятся из глаз, смешиваются с красным, довершая образ.       Сигаретный дым витает вокруг, кажется, тоже плачет, будто живой сгусток энергии, мечется от восторга. Музыка, льющаяся из патефона, вторит ему, то сбавляет ритм, то набирает мощь, кричит навзрыд, выплескивая эмоции, что бьют через край. Скрипки громко стонут в руках опытных скрипачей, слышно завывание флейт, стрекот колокольчиков, барабаны наперебой выстукивают ритм жизни. И хор. Великолепный хор, словно вишенка на торте, завершает симфонию. Все сливается в прекрасную какофонию, от которой мурашки по телу и экстаз электрическими импульсами по коже. У него эндорфины плещутся в вскипающей крови, ему хорошо, ему свободно. Взмах рук резкий, он представляет себя дирижером, управляющим огромным оркестром, напряжение сквозит в каждом движении, растягивается удовольствие. Тело само поддаётся мгновению, его покорно ведет в пучины неги, ноги слабнут подкашиваясь. Последняя минута самая сладкая, он рыдает, смотря на свое творение издалека, лёгкая тошнота от переизбытка эйфории сопровождает до самого конца, тугой узел внизу живота лопается со звонким "дзынь". Падение вниз.       Кровь везде. Она омывает бледные тонкие запястья, стекает до локтя, брызжет в стороны, когда он в трансе лупит ладонями по луже под собой, окрашивая все в любимый красный.       Частая барабанная дробь, хор и скрипки сводят с ума, доводят до упоения и возбуждения. Крупная дрожь сотрясает до самых кончиков пальцев, отравляя организм. Он в экзальтации.       Восхитительно.       Тишина оглушительная, будто всю комнату погрузили в вакуум, или это только в его голове так тихо? Лёгкая тошнота перерастает во вполне ощутимое желание выблевать желудок. Напряжённые мышцы выкручивает в спазмах, приносят приятную боль и усталость. Переборщил. Под руками лужа крови приобретает какую-то странную форму, хлюпает и расползается, он вылавливает в ней свое отражение, но не видит там себя. Деперсонализация — частая проблема его психического состояния, которая сопровождает на протяжении... А сколько ему?       Ладонь случайно напарывается на нож для писем, перед глазами вспыхивают одна за другой картинки расправы над бедным парнем. Он, кажется, был у них садовником. В пропитавшемся кровью кармане находится карточка с данными. Фушигуро Мегуми. Его имя ему незнакомо, как и имена других, кто так или иначе работают у них. Он помнит рыжую девушку, что была горничной, Нобара, вроде — она зашла в кабинет, чтобы прибраться, но в одном из шкафов нашла чьи-то забальзамированные пальцы. Помнит беловолосого мужчину с очень красивыми голубыми глазами, которые он отнял и поместил в банку с формалином. Его звали Сатору и он не вовремя принес почту, застав их с Сукуной за занятием сексом, за что поплатился. Были и другие убитые от его руки, но они стерлись из памяти. Коллекция кровавых художеств пополняется, как и количество могил на заднем дворе их поместья.       — Развлекаешься? На этот раз садовник? — Сукуна. Холодный и спокойный, даже не дрогнул от вида трупа с перерезанным горлом. — Что он сделал не так? — в словах укора нет, только какое-то смиренное принятие его безумной части личности. Ему кажется это милым, а еще совсем немного смешно.       — Срезал алые розы в саду, которые я любил, — настроение скачет, сейчас он снова зол. Картина, написанная кровью, уже не удовлетворяет эстетические фибры, ничего прекрасного, ничего, что может утолить дикую жажду. Досадно. — Что на ужин? — с одежды начинает стекать, когда он встаёт на ватные ноги. Принимать душ нет сил, он останется в таком виде, хотя можно просто снять с себя все и пойти ужинать голым, все равно никому нет дела.       — Стейк с кровью, овощи и красное вино. Все как ты любишь, — братец постарался, чтобы угодить ему, похвально, самолюбие отглажено его вниманием, он почти мурчит ласково. Эмоциональный фон уравновешивается прямым присутствием более спокойного Сукуны, и теперь он сносно смотрит на мир через призму чужого видения.       Сукуна — его точка опоры, своеобразный балансир. Он не дает сойти с ума окончательно, стоит рядом, дабы удержать на плаву их тандем. Без одного нет другого, они связаны, склеены намертво, их не разделить никак. Они гармоничны — молоко и кровь. Они зависимы — наркотическое опьянение без дозы. Они — идеальное сочетание цветов, запахов и вкусов. Родственные души, если так будет угодно. Сукуна для него чуть больше, чем весь мир, а он для Сукуны — путеводная звезда. Два человека, нашедших друг в друге отраду, переплелись крепко стальными тросами без возможности отпустить.       — Отлично, попроси подать сейчас — я голоден, — бросает мимолетный взгляд на тело, лежащее под ногами, потом смотрит на рисунок бабочки на стене и кривит лицо в отвращении.       Что ж, этот эксперимент не тянет на звание шедевра и не достоин пополнить его личную коллекцию. Патефон издаёт монотонное шипение, отмотав мелодию до конца, и теперь бесхозно стоит на прикроватной тумбочке. Он должен быть признательным Бетховену за музыкальное сопровождение, но теперь и эта виниловая пластинка уйдет в утиль вместе с трупом садовника. Все, что участвовало в создании неудачной картины, должно быть уничтожено.       — Пойдешь в столовую в таком виде? — Сукуна не то чтобы обеспокоен его внешним видом, просто распугивать народ не хотелось, они еще от прошлого шедевра не отошли. Идея пойти ужинать голым заманчиво маячит в черепной коробке, только раздеваться слишком лениво. К черту.       — Не плевать ли? — усмешка выходит безумной, почти фальшивой. Он видит этот неуемный голод, а дальше не стоит разбирать подробности, ведь все эмоции он считывает на лету.       Это по-своему весело. Во взгляде старшего брата всегда проскальзывает жадный хищный блеск, когда он застает его за работой. Чужая кровь на руках манит к себе, влечёт запахом металла и ярким цветом, и он становится чувствительнее к таким мелочам, готовый сорваться в любую минуту, чем активно пользуется младший. Каждый крышесносный секс, каждый поцелуй или стон окрашен красным. Он видит цвета звуков, слов, действий, сопутствующих в его жизни, и красный преобладает над всеми. Им окрашены белые стены и мебель, его бледная кожа и глаза Сукуны. Его глаза он любит больше всего, они такие яркие, живые, в их глубину хочется смотреть вечность.       — Как день прошел, братец? — за ужином царит молчание, сопровождаемое лишь стучанием столовых приборов и тихим тиканьем настенных часов.       Они всегда его раздражали, но брат настойчиво рекомендовал не разбивать семейную реликвию, что передалась от их брюзжащего деда. Этот старик бесил как-то по-особенному, всегда вставлял свои неуместные комментарии в любой диалог, читал нотации и просто надоедал присутствием. Старший же деда уважал, перенял бизнес и наследство, когда тот умирал на больничной койке. Хоть какая-то от него польза.       — Хочешь вести праздные беседы? — кусочек сочного стейка отправляется в рот, он прослеживает его путь и смотрит в свою тарелку — там лежит такое же блюдо, но почему-то аппетита уже не вызывает. — Что с настроением? — откровенно плохо, последняя картина не удалась. Постфактум — ему жалко потраченного времени на то, что пользы и восторга не принесло. Эйфория сгинула слишком быстро, а муза — его главная любовница, будь она не ладна, трусливо спасовала от спада эндорфинов. Ужасно.       — Беспокоишься, что сорвусь? — вино в бокале очень приторное, сластит на языке, почти не вяжет и лёгкой горечью не отдает. День слишком неудачный, чтобы вкушать его, нужно было приберечь на особый случай. Сукуна переводит свой взгляд с тарелки прямо на него, пронзает, режет на лоскуты — он тоже недоволен.       — Это был десятый по счету человек, — притворно расслабленно отрезает новый кусочек, сок стекает по ножу, в нем отблеском отражается свет от растопленного камина. Это заставляет жадно сглотнуть тугой ком и запить его отвратительным вином. Становится жарче то ли от камина, то ли от вида длинных изящных пальцев, грамотно обхватывающих рукоять ножа. Пошлая натура рвётся наружу. — Люди заканчиваются, а других еще найти надо. Мы их не на конвейере печатаем, если ты не заметил, да и лишняя шумиха нам ни к чему, — плевать ему на людей. Они не достойны большего внимания, только на краску сгодятся.       — Господин Су.., — горничная врывается совсем нетактично, прерывая разговор, чем раздражает до алой пелены перед глазами. Похоть схлынула, оставляя лишь дымку, исчезнувшую в тот же миг.       — Пошла вон! — бокал метко летит в ее сторону, разбиваясь подле ног, вино густой лужей растекается, окрашивает подол белой юбки. Девушка бледнеет и вскрикивает, удаляясь из столовой под громкий вопль. Мерзавка посмела помешать им, стоит проучить ее в следующий раз, глядишь, муза вернётся. Из ее крови получится прекрасная краска, он разрисует ее покои, а тело выкинет по окончанию. — Продолжай, — уже более спокойно. Брат невозмутимо продолжает трапезу, не удивлённый подобными выходками, замечает только азарт на дне расширенных зрачков, что сразу же пресекает.       — Даже не думай, Юджи, поумерь свой пыл. Хватит рубить людей, — ужин становится отвратительным, даже кусок в горло не лезет. Бокал кусками стекла валяется на полу, чем-то напоминает его самого — такой же разбитый и бесполезный.       — А чем прикажешь заниматься? — от скуки елозит вилкой по тарелке, пальцами отбивает мелодию девятой симфонии Бетховена, засевшей в голове. Какая же все-таки она ужасная, пожалуй, худшая в его списке. Жаль только, что самому композитору это не предъявить. Смешок срывается с губ, он хохочет истерически, лупит по столу ладонью, а потом вылавливает серьёзный взгляд алых глаз. Так и хочется тыкнуть пальцем в эту физиономию, чтобы не хмурился. — Ну не грузись, милый.       — Рисуй красками, а не кровью, — Сукуну не трогают его слова, потому он продолжает свой разговор. — Я для тебя специально выделил огромную комнату на последнем этаже и снабдил всем необходимым. Что тебя не устраивает? — он даже откладывает вилку, чтобы поговорить, а значит, вовлечен в проблему основательно.       Комната, выделенная для него, раздражает, она ограничена своими квадратными  метрами. Да, она большая, но этого недостаточно, чтобы утолить голод. Для его творчества нужно больше пространства, ему нужны взгляды прохожих, а она слишком далеко. Будь его воля, он бы выкрасил в красный всю планету, дабы каждый знал творца и восхищался его картинами. Он бы выложил из трупов гору, на которую взберется и будет наблюдать за всеми свысока, а брат бы стоял рядом и видел мир его глазами. "Смотрите, восторгайтесь, кланяйтесь в ноги моему мастерству, жалкие отбросы".       — Скука. Наличие крови в моих картинах — неотъемлемая составляющая, и ты это знаешь, — Сукуна следит за тем, как пуговица за пуговицей расстегивается окропленная красным рубашка, рукава освобождаются от сковывающих манжет, оголяют бледные тонкие запястья. На них видны продольные глубокие порезы, уже зажившие, но все равно показывающие всю суть его аддикции. — Я мог бы рисовать своей, но ты не позволяешь.       Взгляд напротив темнеет, наливается бордовым. Прекрасно. Эти руки — запретная тема, не стоит затрагивать, пока не запахнет палёным. Им одним известно, сколько раз его пришлось откачивать от очередного приступа вдохновения. Муза хохочет переливами колокольчика, смотрит голодно. Ей, как и ему, нужно больше крови.       — Кровь животных подойдёт? — рубашка ненужной тряпкой слетает с худых плеч, теперь условности можно не соблюдать, к черту этикет, который и так был нарушен его внешним видом. Долой одежду. Брат цепляется за его плавные движения, облизывает губы, предчувствуя сладкое окончание этого ужина с ноткой горечи металла на языковых рецепторах.       — В ней нет самой идеи, нет истории, — посуда с громким скрежетом и звоном падает на пол, смахнутая за ненадобностью. — Кровь человека хранит чувства и эмоции, в ней таится опыт прожитых лет, — грудью ложится на холодный стол, и кожа покрывается мурашками. Взбирается аккуратно, смотрит с вожделением. — И после всех моих речей ты предлагаешь использовать тупоголовый скот? — ему дарят улыбку, едва заметную, в полумраке не разглядеть, быть может, это лишь игра теней. Свет от камина раскрашивает радужку в оранжевый, языки пламени облизывают тьму на дне его зрачков, пляшут и вальсируют. — Мне надоело разговаривать, давай лучше займемся чем-то более интересным. Я так соскучился по твоим ласкам, милый братец, подари мне чуточку своего драгоценного внимания, прошу, — он знает как правильно вымаливать похвалу и внимание — обучен этому с ранних лет, а Сукуна не отказывает, каждый раз принимая правила игры и уступая.       Его раскладывают прямо на столе, спиной вжимая в твердую поверхность. В этом обряде нет никакой нежности, только грубые движения, лишённые любой мягкости. Старшему брату лучше знать, куда направить неутолимый голод и энергию, потому он берет все в свои руки. Сегодня снова прольется кровь, но она будет гораздо вкуснее. Сукуна пальцами душит, сжимая тонкую шею, слышится громкий хриплый смех — нравится.       — Еще, братец, — хохочет неискренне, цепляется и давит сильнее, инстинктивно закатывая глаза. — Давай же.       Под ладонью неровный пульс едва простукивает, вся жизнь сейчас в его руках, резче нажмешь — все затихнет, смолкнет сердце, умрет художник. А для Сукуны все окрасится в алый, зарябит перед глазами, забьется в нос и глотку. Его всего облепит красным, кровавыми разводами выписывая на коже смертный приговор, и умрет он вместе с ним — такова его мáксима. Юджи — первооснова их мира, исток, с которого все началось, им все и закончится.       — Если убью тебя — умру сам, понимаешь? — их единый организм начинает сбоить, диссонанс, вызванный потерей связи, резонирует под кожей острыми иглами, опоясывает каждый участок тела. — Умру я — не станет и тебя.       — Ты так жаждешь умереть? — шипит на ухо, все еще удерживая руку брата на своей шее. Ему больно. Но не от удушения, а от разрыва общей гармонии. — Тогда покончи со всем, разорви связь окончательно, — руку отпускает и смотрит пристально. В алых глазах решимости ноль, это и ставит точку в их маленькой баталии. — Мы не сможем убить друг друга, потому что прокляты, когда же ты поймешь? — связь возобновляется в тот момент, когда шею отпускают. — Твои действия меня пугают, аж мурашки по коже.       Сукуна опускает взгляд и видит на полу нож, один взмах лезвия по собственному горлу — и все может решиться прямо сейчас, но мысль об этом раздражает только успокоившиеся нервы.       — Давай не будем зацикливаться на этом, — долго раздумывать не дают, приласкав умелыми движениями. У Юджи всегда кожа холодная и бледная, словно кровь в нем не течет, под тонким слоем мрамора виднеются лишь прожилки болезненно синих вен. — Наш с тобой удел — быть вместе, — пальцами аккуратно расстегивает пуговицы на рубашке, ведет ладонями по груди.       — Но и это длиться вечность не может, — у Сукуны руки подрагивают, когда поднимает с пола нож, в отражении видит свое спасение. У Юджи в глазах сомнение, первобытный страх, он чувствует подвох, потому подрывается на месте. — Пора разорвать порочный круг.       — Ты свихнулся, — шепчет неверяще, хватается за лезвие ножа с полной решимостью его вытащить. — Бросишь меня?       — Не волнуйся, мы же связаны, — взмах легок и быстр, лезвие рассекает тонкую кожу. Он действительно чувствует сладкое окончание этого ужина с ноткой горечи металла на языковых рецепторах.       Окропило красным белый мраморный пол, кровавые подтеки плавно растекались по гладкой поверхности, рисовали свою последнюю картину. Мелодия жизни Юджи оборвалась прямо здесь и сейчас, явила миру истинную красоту.       Молоко и кровь — дисгармония в чистейшем ее проявлении.