Вспышка

      Снег хрустел под ногами, над головой нависло черное небо с множеством звезд и серебряной луной. В окнах панелек играли отсветы гирлянд — там кто-то готовился к новому году, наряжал елку, резал салаты. Арик с мамой шел домой из магазина и на вытянутых руках нес пакеты, наполненные всевозможными продуктами. Мама рассказывала забавные истории, произошедшие в школе накануне праздников, а Арик пропускал все это мимо ушей. Внутри него было пусто — ни мыслей, ни эмоций, ничего. Единственное чего хотелось, так это покурить, но и этого ему сделать в ближайшее время не получится.       Дома он разложил покупки, пересыпал уже готовые магазинные салаты по тарелкам и стал выставлять их на стол. В этом году к ним не придет надоедливая родня с кучей детей, а значит маме не нужно несколько дней подряд крутиться на кухне, чтобы устроить самый лучший праздничный ужин. Спасибо за это Федору Степановичу, который предложил провести праздник «в тесном семейном кругу». Больше всего Арик не хотел бы сидеть в шумной компании, слушать глупые анекдоты и придумывать оправдания тому, почему у него такой подавленный вид.       Федор Степанович пришел ближе к десяти и принес с собой запах мандаринов и бутылку шампанского. Включили телевизор, по которому крутили «Иронию Судьбы», похоронили 2010-й, обсудили планы на 2011-й, набили животы едой и запили все это шампанским. Пускай Арик и ограничился парой глотков, выпить хотелось несколько бутылок и чего-то покрепче.       Оглядываясь назад, Арик ни о чем не жалел: ни о теплой осени, проведенной под звук пластинок, ни о встрече с Яном. Без него жизнь была бы бесконечной серой полосой, лишенной ярких красок и неожиданных поворотов. Без него Арик никогда не узнал бы, каково это — быть счастливым до неприличия или разбитым вдребезги.       Когда мама отправилась на кухню разбираться с грязной посудой, Арик ускользнул на балкон, рассматривая, как в воздухе взрывается салют, запущенный кем-то из соседей раньше времени. Яркие огоньки вспыхнули в небе, рассыпаясь искрами на тысячи звезд. Люди радостно смеялись, поджигали бенгальские огни, взрывали петарды, а Арику ужасно хотелось курить.       Рука потянулась к сигаретам, запрятанным в куче хлама, зажигалка загорелась блеклым огоньком и подожгла одну из них. Арик расслабленно выдохнул облако дыма, абсолютно не заботясь, что кто-то может его увидеть.       — Я в молодости тоже курил, пока сердце не начало шалить, — послышался мягкий голос поблизости, и Арик вздрогнул от неожиданности. Парень покосился на Федора Степановича, сделал еще одну затяжку, а затем выпустил сигарету из рук, наблюдая, как она летит вниз, к земле.       — Не рассказывайте маме, — каким-то равнодушным тоном попросил Арик, уже не зная, так ли важно хранить это в секрете.       — Курят не от хорошей жизни, по себе знаю, — вздохнул мужчина и слабо улыбнулся. — Не хочешь высказаться? Говорят, это помогает.       — Единственное, чего я хочу — чтобы моя мама была счастлива. Пожалуйста, будьте рядом с ней даже в самые тяжелые времена, познакомьте с дочкой, сделайте предложение, в конце концов, — выдал Арик на одном дыхании, чем шокировал Федора Степановича.       — С предложением это ты поспешил, всему свое время.       — Может и поспешил, — усмехнулся Арик. — Тогда пообещайте, что устроите ей самую роскошную свадьбу, какую только можете себе позволить.       — Обещаю, обещаю! Мамин защитник, — рассмеялся мужчина и потрепал кудрявую макушку. Так знакомо и оттого так болезненно.       Арик оттолкнул его руку и вернулся в теплую квартиру, оставив мужчину на балконе размышлять в одиночестве. Парень заснул в одиннадцать часов, не дожидаясь праздничных салютов, которые раньше так любил.       Утро первого января было таким же, как и любое другое: ни похмелья, ни головной боли от ночных похождений, ни дискомфорта от переедания. Можно считать, что праздник прошел зря. Арик потер глаза и принюхался, выходя из спальни и следуя за ароматом завтрака. Мама уже была на кухне и готовила свои фирменные сырники. Стоило увидеть сына в дверном проеме, как она мило улыбнулась:       — Доброе утро! — приветствовала она его. Вид у нее был цветущий и радостный, и то немногое, что еще было в Арике живо, теплело при взгляде на такую счастливую маму. Она же, между тем, прищурилась с хитрецой: — Кажется, ночью к нам заглянул Дед Мороз. Я краем глаза заметила что-то странное под елкой, не посмотришь, что там?       Арик от удивления распахнул глаза — неужели, его ждет новогодний подарок? Почему-то сердце предательски заныло, а глаза защипало. Заметив, что сын застыл на месте, Дарья Петровна похлопала его по плечу и с веселым «Пошли, пошли!» повела в гостиную. Там, под елкой, находилась присыпанная опавшими иголками коробка в пестрой обертке. Арик опустился на колени и стал распаковывать подарок, а мама присела рядом, наблюдая, как на безразличном лице сына появляются эмоции: сначала интерес, затем удивление и восторг.       После выставки, видя перед собой его унылое лицо и потухший взгляд, она впервые не решилась расспросить сына о произошедшем в тот вечер. Подспудно она обо всем догадывалась, но задавать вопросы сейчас означало разбередить свежие раны. Дарья Петровна рассудила, что ее ребенку нужен покой и мирная атмосфера в доме, а потому она решила на время забыть обо всех своих догадках и просто дать Арику время.       Женщина уже растянулась в улыбке, готовая поддержать счастливые возгласы, но вместо этого услышал тихий всхлип. Капля за каплей слезинки падали на новый фотоаппарат, о котором каждый мальчишка мог только мечтать.       — Арик, что такое? Не понравился подарок? — встревожено вопросила Дарья Петровна, поглаживая дрожащие плечи сына.       Арик поднял на нее глаза и больше не мог сдержать рыдания. Он обнял маму, прижимаясь к ней со всей любовью и проговаривая «спасибо» сквозь всхлипы. Вся та боль, которую он годами держал внутри себя, вырвалась наружу вместе со слезами в тот момент, когда он этого совсем не ждал.       Говорят что, стоит выплакаться, и все станет легче, вот только на Арика это правило почему-то не подействовало. Теперь он, как никогда прежде, чувствовал собственную опустошенность, будто слезы были единственным, что наполняло его все эти годы.       Отпустив то, что тянуло к земле, Арик не хотел зарабатывать новые раны, копить новые слезы.       Парень собрал в рюкзак только самое важное: паспорт, деньги, воду, две пачки сигарет, альбом для рисования и карандаш, плеер с наушниками и подаренный фотоаппарат. Никакой сменной одежды или обуви — там, куда направляется, она ему уже не понадобится. Арик взял лист бумаги и замер с ручкой в стиснутых пальцах, не зная, что написать. Он хотел поблагодарить маму за все, что она для него сделала, за то, что защищала от отца-пьяницы, за то, что пекла самые вкусные в мире плюшки-сердечки, но слова никак не складывались в предложения.       Спустя полчаса размышлений, на бумаге появилось короткое послание: «Мама, я впервые в жизни бунтую, впервые сбегаю из дома. Ты ни в чем не виновата, это моя юношеская вредность просится наружу. Позволь мне хоть раз побыть плохим сыном». Арик решил нарисовать смайлик в углу, как они всегда это делали, оставляя друг другу послания на холодильнике. Из-за дрожи в руках улыбка вышла кривой, даром что художник, но времени переписывать послание уже не было — он оставил лист на обеденном столе в надежде, что мама обнаружит его сразу, и не успеет сильно разволноваться.       Прежде чем уйти, Арик остановился перед входной дверью и окинул взглядом знакомые коридоры, наблюдая со стороны за пролетевшими годами детства: здесь он учился кататься на роликах и разбил бабушкину вазу, здесь таскал с кухни сладости, а тут любил прятаться, играя с папой в войнушку. Арик прощался с образом маленького мальчика, который навсегда призраком останется в этих стенах. Казалось, что он даже слышал свой детский смех и отцовский громогласный хохот, а следом мамин мягко журящий голос, просящий вести себя потише и прекратить хулиганства.       Дверь закрылась, ключ провернулся в замочной скважине и звуки стихли.       В поезде Арик провел три дня и две ночи, то наблюдая проносящиеся за окном виды, то прогуливаясь по вагонам и щелкая увиденное на новенький фотоаппарат. Днем он неохотно общался с соседями и куда охотнее рисовал портреты всем желающим, а ночью спасался от храпа громкой музыкой в наушниках, всем телом ощущая стук и быстрый ход колес.       Первое в жизни путешествие Арика, ровно как и первый настоящий бунт — сердце заходилось в волнении, грудь полнилась едва уловимым томлением, а голову кружили переживаемые впечатления.       Выходя на железнодорожной станции, Арик вдыхал воздух незнакомого города и беспокойно думал о том, как ему предстоит найди дорогу к вокзалу, с которого отправляются автобусы в нужном ему направлении.       Люди вокруг суетились, спеша кто куда. Одни слезно прощались, другие не менее слезно приветствовали друг друга — люди встречались и расставались, пересекаясь лишь на короткие промежутки времени, в которые их вместе сводила жизнь. За каждым из лиц — уникальная история, личная трагедия, особенное счастье.        Он неторопливо прогуливался по незнакомым улицам, свободно держа во рту тлеющую сигарету и не ощущая привычного страха быть пойманным — в этом городе никто не знал его лица, не было ни единого шанса встретить знакомого или болтливую мамину подругу. Место, где он всем чужой, где никому не нужен. Но, странным образом, собственная незначительность не пугала, а дарила прежде незнакомое ощущение свободы.       Поглубже зарывшись в двойной капюшон и вытянув из-под куртки рукава любимой красной толстовки до самого запястья, чтобы промозглый ветер не щекотал морозцем нежную кожу, Арик шагал в указанную случайным прохожим сторону и не думал ни о чем. Но эта странная тишина в голове была не вязкой и тягучей, как в прошедшие дни, а неожиданно умиротворенной. Пружина, что уже долгое время давила изнутри, вызывая дискомфорт во внутренностях, словно бы расправилась. Все встало на свои места, и душа его почти приблизилась к полному покою.       Заглянув в ларек, мимо которого проходил, Арик купил себе мороженое. Он помнил, как еще в школе удивлялся, когда видел одноклассников, что лакомились зимой холодной сладостью. Будучи правильным и послушным мальчиком Арик, конечно же, никогда не нарушал это негласное правило. Но раз бунтовать, то на полную, правда? Он вскрыл упаковку и надкусил шоколадную глазурь. Вкус не был каким-то особенным, он множество раз покупал точно такое же эскимо летом, когда возвращался с очередных дополнительных занятий или какого-нибудь утомительного пленэра, спасаясь холодным мороженым от едва выносимой жары, густо висящей в воздухе и отражающейся от бетонных зданий. Оно всегда таяло, капало в не до конца снятую упаковку, да так, что если не успеть съесть его вовремя — придется выпить. Сейчас же, на зимней прохладе, оно оставалось целым, красуясь заиндевелыми шоколадными боками. Арику хватило одно до самого вокзала.       Вокруг его головы причудливо вихрился сизый сигаретный дым, и он попрал все правила приличия, когда склонился к окошку кассы с сигаретой в зубах. Женщина неприязненно поморщилась, сделала ему замечание, но продала билет и указала, как пройти к месту отправления. Арик поблагодарил ее, ведь не стал совсем уж хамом, и, пока было время, решил перекусить в кафешке, маячившей в зоне видимости. Прежде он, во имя экономии, поискал бы местечко подешевле, но из его расчетов пути выходило, что можно позволить себе шикануть. Арик заказал оладушки.       Эти были совсем не так хороши как те, которые готовил он сам: тесто и не сладкое, и не постное, какое-то безвкусное, но не в хорошем смысле. Большое количество сиропа спасло положение, но чай пришлось заказывать еще дважды, чтобы перебить вкус приторной сладости. Впрочем, горькие сигареты ему тоже в этом очень хорошо помогли —  Арик и не помнил, сколько пачек успел скурить за время своего путешествия, наслаждаясь столь долго желанным никотином.       Покинув кафешку, он дождался объявления посадки, и поднялся в припаркованный автобус, занимая свое место у окна. И пусть даже его поездка была всего лишь следованием из пункта А в пункт Б, где он менял транспорт, чтобы добраться до пункта В, Арик все же чувствовал какое-то приятное возбуждение, даже дышалось ему легче, чем среди панелек родного города.       Он задремал, прижимая к груди свой полупустой рюкзак, и изредка стукаясь лбом о холодное стекло. В какой-то момент сон стал глубже, зато по пробуждению тело принялось с отчаянием сигнализировать о повреждениях — спина, а в особенности копчик, задеревенели, шейные позвонки грозились надломиться, а ноги противно тянуло от долгого сидения.       Как приятно оказалось вывалиться в ослепительный морозный холод, щурясь на бликующий белый снег. Над головой ворочалась серая хмарь неба, готового вскоре разразиться очередным снегопадом. Арик потянулся, похрустел суставами, возвращая несчастному телу былую подвижность. Взглядом пошарил по окрестностям, пока не нашел маленькое приземисто здание — и двинулся к нему, толкая себя вперед еще непослушными ногами. Периферия зрения фиксировала проплывающие мимо голые деревья, скамейки, урны. Арик толкнул дверь, остановился перед окошком пожилой вахтерши, оплатил цену за пользование туалетом, взял один из аккуратно сложенных рулончиков бумаги и прошел в дверь с буквой «М» на листе, приклеенном к поверхности с облупившейся краской. Внутри — целый ряд умывальников по одну сторону и тянущиеся кабинки по другую. Арик скрылся в одной из таких, одинокий в этом пустом и гулком помещении. А после долго стоял перед тусклым от разводов зеркалом, пока струя воды холодила ладони, стекая с пальцев и убегая в слив раковины.       У той же вахтерши Арик поинтересовался расписанием обычных маршрутных автобусов, которые еще не начали ходить в это раннее январское утро. Закурил, стоило только переступить порог, и решил прогуляться пару ближайших часов — еще слишком рано до открытия, а местное круглосуточное привокзальное кафе не привлекало после вчерашних посредственных оладушек.       Очень скоро он набрел на парк — маленький и неказистый, но с парочкой неработающих фонтанов. Арик присел на бортик одного из них и еще долго наблюдал за скромным тусклым шаром, неохотно ползущим по небу с восточной стороны — лишь по какой-то случайной нелепости люди называли его солнцем.       Спустя пару часов, потраченных на безвкусное фотографирование обстановки парка, Арик побродил по открывшимся магазинам, а после вышел на остановку и сел в первый подъехавший автобус. Из окна он наблюдал за проносившимися однотипными строениями, яркими вывесками, выползающими из жилищ людьми. А автобус все вез и вез его, дальше, до конечной. Там пройти еще немного — и вот оно, море.       Берег тянулся длинной полосой. Холодный и сырой ветер гнал ленивые, неповоротливо ворочающиеся волны. Арика обдало свежим щекочущим запахом. Вот оно какое, море.       Это было лучше, чем любоваться им с картин именитых художников. До этого момента Арик даже не понимал, что оно настолько необъятное, почти до дрожи пугающее и суровое в своем отстраненном величии. Всей этой древней силе не было никакого дела до любующихся с расстояния людишек, она поглотила их неисчислимое множество — отчаянных глупцов, решившихся забрести в ее воды.       Арик присел у самой кромки воды, зачарованный движением пенящихся волн. Он запустил туда руку — и его ужалило пронзительным холодом подобно тому, как опаляет пламя. На ветру мокрая ладонь покраснела, нежная человеческая кожа оказалась такой уязвимой. Лизнув кисть и ощутив соль на языке, Арик поднялся с корточек и оглянулся — берег был абсолютно безлюден. Да и какому еще идиоту захочется понежиться на пляже в январе?       Прогулявшись по рыхлому песку, он нашел себе живописное местечко, где и устроился с карандашом в руках и альбомом на коленях. Еще дома он раздумывал взять краски, но тогда пришлось бы тащить и холст, и мольберт, и кисти, и Арик устал даже от одной мысли о том, чтобы снова пережить опыт давно оставшихся в прошлом пленэров. Так что, рассудив, что карандашные наброски ему всегда давались лучше прочего, он прихватил только излюбленный альбом, который уже полнился множеством рисунков.       Арик решил полностью предаться этому занятию, благо времени у него было предостаточно. Заряд плеера он решил поберечь, а потому музыку заменял плеск накатывающих волн, но парень о том ничуть не жалел — он упивался тихим рокотом, скрывающим в своих глубинах невиданную мощь, которую человеку никогда не удастся осознать до конца.       На закате он просто любовался тем, в какие цвета гаснущее солнце окрашивало море. Ему почти чудилось шипение, с которым тусклый шар погружался в бесконечно глубокую пучину. Арик, проведя на улице целый день, давно перестал ощущать холод. Впрочем, ему казалось, что он перестал ощущать что бы то ни было, как будто какое-то тотальное онемение поглотило его целиком. Парень откинулся на песок, закинув руки за голову, и наблюдал, как движутся звезды по ночному небу, настолько черному, словно оно было выкрашено тушью.       В какой-то момент Арик даже задремал, погрузившись в сон как в домашнюю теплую ванну, но вынырнул столь же резко — сев и распахнув глаза. Еще долго он пялился в пустоту, осознавая себя, а потом решил, что стоит разжечь костер до того, как замерзнет насмерть.       Из рюкзака Арик вывалил все свои вещи, а вместе с ними и наломанных в парке веток. Понадеявшись, что этого хватит, он неуклюже разложил их кособоким шалашиком поверх чьего-то старого костерка, в углях и пепле которого угадывались силуэты недогоревших бревнышек. Вскрыв одну из зажигалок прикупленным в хозмаге ножичком, он полил горючей жидкостью получившуюся конструкцию из веток. А после вырвал из альбома один из листов и поджег второй зажигалкой, бросая пламенеющий рисунок в костер, который затрещал и весело зашелся, жадно пожирая лицо Яна.       На том Арик не остановился, скормив новому горячему другу все наброски, с которых Ян ему улыбался, хмурился, отрешенно смотрел вдаль, неловко косился, вытянувшись на диване… Из горла вырвался неясный клекот — не то рычание, не то всхлип. Грудь сдавило, заворочались в животе ледяные осколки, ставшие совсем родными. Только слез не было, да и немудрено — Арик успел выплакать их как за все прожитые, так и за еще непрожитые годы.       Догорал «портрет» яновой гитары вместе с так и не врученным билетом на поезд, когда Арик закинул в костер свой паспорт — когда вещи найдут на берегу, опознать их владельца будет уже невозможно. Под треск костра Арик рылся в небольшой кучке личных вещей, опасаясь что-нибудь упустить. Тот же телефон Арик почистил и всучил какому-то ребенку на детской площадке еще в родном городе, предварительно стерев все контакты. Так же Арик поступал и с фотографиями, что успел сделать в пути: сплошные пейзажи, странные ракурсы, смазанные лица. Он надеялся, что этот чудесный подарок, сделанный его матерью, так или иначе попадет в руки к хорошему человеку, которому пригодиться. Арику же, который не хотел создавать новых воспоминаний, эта вещь была ни к чему.       Небо на горизонте светлело — узкая пламенеющая полоска. Арик посчитал количество оставшихся в пачке сигарет и решил еще немного подождать на берегу, упаковывая подарок будущему счастливчику: рюкзак как подарочная обертка, внутри которой распаковки ждет новенький фотоаппарат, складной ножик, зажигалка, одна невскрытая пачка сигарет и один целый творожный сырок. Арик понадеялся, что кто-нибудь пройдет по этому пляжу и найдет его сюрприз до того, как сырок испортиться, а рюкзак занесет снегом.       Дождавшись отступления черноты, Арик поднялся, вставляя в уши шарики наушников и выбирая песню. Он остановился у кромки воды, щелкая переключателем. Послышался знакомый проигрыш, и большой палец, занесенный над кнопкой, замер. Арик затаил дыхание.       Надо мною — тишина,       Небо, полное дождя,       Дождь проходит сквозь меня,       Но боли больше нет.       Под холодный шепот звезд       Мы сожгли последний мост,       И все в бездну сорвалось,       Свободным стану я       От зла и от добра,       Моя душа была на лезвии ножа.       Выкручивая громкость на максимум так, чтобы перепонки заболели, Арик делает шаг в воду, что вгрызается в ноги безжалостными ледяными клыками. Музыка знакома, как и слова, а перед мысленным взором предстает картина: они с Яном наедине в теплой квартире, пропахшей настолько полюбившимся одеколоном, в руках у него гитара, пальцы перебирают струны, и глубокий голос с надломом поет, вырываясь наружу не криком, но застарелой тоской. То, как Ян чувствовал и передавал эту песню, Арик не слышал ни от кого другого. Но в тот раз строки не цепляли его так, как сейчас — одиноко шагающего в удушающе холодную глубь.       Надо мною — тишина,       Небо, полное огня,       Свет проходит сквозь меня,       И я свободен вновь.       Оскар Уайльд писал: «В жизни возможны только две трагедии: первая — не получить то, о чем мечтаешь, вторая — получить». Великий писатель утверждал, что вторая хуже, что в ней истинная трагедия. Теперь Арик понимал: получив желаемое начинаешь вечно бояться это потерять, а потеряв — не сумеешь вернуться к прежней жизни. Вот и Арик не сумел, упустив из рук счастье, озарившее его безрадостную жизнь лишь одной короткой вспышкой.       Я свободен от любви,       От вражды и от молвы,       От предсказанной судьбы       И от земных оков,       От зла и от добра…       В моей душе нет больше места для тебя!       Агония, которая истязала Арика поначалу, сменилась умиранием — медленным тлением догорающих углей, лишь оттягивающих неизбежное. Никаких больше пьянств, никаких слез, только спокойное, неуклонное и смиренное умирание. Эта почти вакуумная пустота, подобная черной дыре, ширилась день ото дня и поглощала его внутренности в стремлении втянуть в себя всего Арика, не оставляя от него ни единого атома.       Арик не сожалел о встрече с Яном, как и не сожалел о том, как эта любовь растерзала его и сожгла, истратив на то весь внутренний огонь, что у него был. Он верил, что эта самая яркая, ослепительная вспышка стоила того, чтобы сгореть.       Я свободен, словно птица в небесах,       Я свободен, я забыл, что значит страх.       Я свободен — с диким ветром наравне,       Я свободен наяву, а не во сне!       По поверхности воды расплывались краски рассвета. Догоревшая сигарета, зажатая между губ, источала подпаленное синтетическое зловоние. Арик запрокинул голову, отчего с волос сполз красный капюшон, и, преодолевая резь в глазах, взглянул на поднимающееся из-за воды солнце. Нога провалилась, не ощущая дна, а последовавшая волна сомкнула воды над его макушкой. Голос, с надрывом, оборвался. Песня в наушниках затихла.