К вопросу о серой морали и бирюзовых змеях в ромашечку

Светлый и темный, проживающие в одной башне — это ужасно. Это даже не две росомахи в одной берлоге, это два василиска в одном курятнике! Ужасно, короче. Любой шер так и скажет, что светлый, что темный, а полномочный представитель Конвента Рональд темный шер Бастерхази еще и добавит пару уточняющих комментариев. Светлые же (особенно один конкретный светлый) тоже не промолчат. Им, светлым, есть что сказать про исконную мерзопакостность темной природы. Светлые, они такие. В чужом шамьете соринку замечают, а в своей чашке хоть баобаб прорасти! Ужасно с ними, со светлыми. Ужасно сложно, как минимум. Ну а когда у Роне вообще что бывало просто? И удивляться тут нечему, если Двуединым вздумалось так подшутить именно над ним... Светлый могущественный шер и темный, опять же шер и ничуть не менее могущественный, и сами-то по себе явления сложные и местами опасные. Даже по отдельности. А уж когда они живут в одной башне (Рональда, между прочим, темного шера Бастерхази личной и персональной башне!) настолько близко, что приходится делить не только гостиную, ванную и спальню (против чего Рональд вообще-то не имеет ни малейших возражений, особенно что касается спальни... и ванны, о да, ванны, хм, безусловно!), но еще и святая святых — личную алхимическую лабораторию!!! Ладно, пусть даже не единственную... Лабораторий в Рассветной башне две. Верхняя — показушная, и нижняя — секретная, что в подвале... Но в том-то и дело, что делить-то приходится обе! Думаете, это просто? Щаз! С этими светлыми вечно все непросто... — А не будет ли наглостью, мой темный шер, полюбопытствовать: что вот это такое имеет место быть? А иногда так и просто кошмар... Особенно, когда эти светлые вдруг, ни с того ни с сего, становятся уж-жасно вежливыми... И глаза щурят... невозможно великолепные бирюзовые глаза... — Э-э-э... что? — Вот и я спрашиваю, мой темный шер. Что. Это. А? — Это? Хм. Машина. То есть механизм. Для приведения в чистый вид одежды. Гномьей работы, между прочим, с шестью режимами стирки и алхимической чистки для самых разных... — Не надо вешать мне тину на уши, мой темный шер! Я знаю, что такое машина для стирки. Я спрашиваю не про нее. А вот про это. Что это, осмелюсь я у тебя поинтересоваться, а, Роне? — Это? Хм... Мантия. Твоя. Парадная. Хм... Кажется... Вот спрашивается: что помешало Дамиену светлому шеру Дюбрайну завести собственную башню, а не отбирать у Роне половину Рассветной?! Какая такая религия ему это запрещала?! Видят Двуединые: нет такой религии на Тверди! Закатную башню, понятное дело, никто бы ему не отдал, даже когда еще про Линзу и не слышали. Фамильное наследство Суардисов и все такое... но что, в Валанте башен мало? С другой стороны... Зачем далеко ходить? Шеры мы или не шеры? А если шеры, то почему бы двум благородным шерам не пристроить к столичному дворцу третью башню? Полуденную, например. Или Полуночную. Вот только не надо петь, что смотрелась бы она как уздечка на мантикоре... Вот не надо этих песен о главном! Потому что если за дело берутся два истинных шера, один из которых страшный черный колдун и полномочный представитель Конвента, а другой бастард Императора, да к тому же целый полковник Магбезопасности, то архитектурным канонам вкупе с древними традициями остается только подвинуться и взять под козырек. Уже через неделю все имперские газеты наперебой писали бы о единственно верном понимании столичной урбанистики и великолепном градостроительном решении. Да и вообще вышло бы символично и даже где-то симметрично: два самых сильных шера Валанты, темный и светлый, заняли бы две башни дворца, ненаследная сумрачная принцесса — третью, кому плохо? Двуединые бы только порадовались. И Роне бы тоже порадовался. Потому что некий светлый шер при таком раскладе и наличии собственной башни стирал бы свои мантии сам, своей собственной стиральной машинкой... Ну то есть гномьей, разумеется, машинкой. Но без всякого к тому касательства Роне! И потом не сверлил бы Роне таким невозможным, таким негодующим бирюзовым взглядом. И не спрашивал бы таким невозможным, таким вкрадчивым и бархатистым голосом, от которого по коже табунами гуляют мурашки, заставляя забывать о смысле того, что этим невозможным голосом произносится: — А позволительно ли мне будет уточнить причины, мой темный шер, которые заставляют тебя усомниться в принадлежности этой безусловно когда-то парадной мантии именно мне? — ... Не то чтобы Роне затруднился с ответом, но... Ну ладно, ладно. Опознать парадную белую мантию Тихого Голоса Императора в той грязно-серой мокрой тряпке, которой полуголый Дайм сейчас размахивал, было действительно сложновато. Но дело ж не в этом. Вернее, по большей части не в этом. Просто Дайм, одетый в одни лишь белые штаны, обтягивающие его мускулистые бедра, сам по себе был отвлекающим фактором. Сильно отвлекающим. (О злые боги! Да настолько тонкая ткань — это вообще преступление против здравого смысла и оскорбление нравственности!) Но Дайм еще и стоял на длинноворсном сашмирском ковре босиком... И это было вообще запрещенным приемом: прикипев взглядом к узким щиколоткам с тонкими голубоватыми жилками у выступающих косточек, к крупным, но вместе с тем изящной лепки ступням с длинными пальцами в редких вспышках огненно-красных волосков, Роне запросто мог умереть от перебоев с дыханием. Да он вообще забывал дышать, залипая взглядом на... — Мой темный шер, и почему это мне кажется, что ты вовсе меня не слушаешь? — Зря. — Что "зря"? — Кхм... К-кажется. Зря. Я... слушаю. — И что? — Мантия. С ней что-то... хм... проблемы? — Она серая!!! Серая, Роне! А почему она серая, а, Рональд темный шер Бастерхази, мать твою темную шеру?! — Потому что... эм-м-м... мокрая? — Потому что какой-то аморальный тип засунул ее в стиралку вместе со своей! Этот тип явно напрашивается, чтобы его выпороли! — Эм-м-м... Аморальный тип может надеяться? — Бас-с-стерхас-с-си! — прошипел Дайм яростно. Размахнулся и... Роне успел увернуться от скомканной в плотный мокрый мяч серой мантии. Дернулся, чуть не упав с кровати... И проснулся. В своей спальне в Башне Рассвета, поперек огромной кровати, на которой можно было бы кувыркаться хоть вчетвером... Один. Улыбка застыла на губах быстро твердеющим лаком, пошла трещинами. Сон. Всего лишь сон, навеянный проклятой Линзой. Она любит так мстить, по мелочи и вроде безвредно, издеваться, дразнить, подсовывать несбыточное и вроде бы ненужное, о чем днем и думать-то глупо... Ведь глупо же, правда? Двое шеров, светлый и темный, в одной башне... Роне резко вздохнул, переворачиваясь и утыкаясь лицом в подушку. Еще теплую подушку. Отчетливо пахнущую морем и соснами, и горячим ветром, и солнцем, и чуточку оружейным маслом... и совсем не чуточку — удовлетворенным шером. Светлым шером... Который, конечно же, никуда не делся. Просто ушел в верхнюю лабораторию готовить шамьет, раз уж в кои-то веки проснулся первым. Если прислушаться, то можно услышать гудение спиртовки и звяканье ложечки, которой Дайм мешает травы в шамьетнике, заваривая по собственному рецепту. Роне откинулся на спину и засмеялся — тихо, почти беззвучно, но невероятно счастливо. Он обожал эти секунды беспросветной утренней паники — после них жизнь по контрасту казалась еще прекраснее. А ленты теплого перламутрово-бирюзового света, тянущиеся со второго этажа и словно котята лезущие под руки и требующие поглажек — еще более теплыми и ласковыми. — Дайм! — сказал Роне, не напрягая голоса, сплетая ленты собственной горячей тьмы с с перламутровым светом и зная, что его обязательно услышат. Да может ли быть иначе? Дайм уже понял, что он проснулся, вон как жадно ластится. Значит, услышит. — Хочешь поржать? Мне тут такая чушь снилась! — Точно чушь? — Дайм появился на пороге с подносом в руках и ехидной улыбкой во всю фамильную брайноновскую мордень, от уха до уха. Роне не слышал его шагов по лестнице, или телепортировался, или умудрился взбежать совершенно бесшумно. Впрочем... по мягкому дереву-то босиком... Роне сглотнул, с трудом отрывая взгляд от дивно прекрасных узких ступней, аккуратно переступающих по густому ворсу ковра... Кое в чем сон был прав. Такие ноги следовало бы запретить. Как оружие массового поражения! Впрочем, тогда следовало бы запретить Дайма вместе с его фамильной харизмой целиком, запретить и запереть... вот хоть в башне Рассвета, под надзором самого надежного стража... уж страж нашел бы, чем занять вечность на двоих... хм... — Действительно. — Роне прокашлялся и снова разулыбался. Но взгляда более не опускал: так безопаснее. — Я там постирал наши мантии в гномьей стиральной машинке, и твоя от этого стала серой. И ты кричал, что это совершенно аморально. — Действительно чушь, — хмыкнул Дайм, ставя поднос на кровать и садясь рядом на край. Не по-сашмирски садясь, когда с ногами, а боком, как приличные шеры, умеющие пользоваться стульями (к счастью для Роне, который в ином случае дысса с два смог бы воздать должное горячим бушам с нежнейшим рыбным филе в сливочном соусе). — Я бы скорее сказал, что как раз совершенно морально. Только мораль эта серая, как мантия. Кстати, а зачем нам в твоем сне были нужны мантии? Пока Дайм разливал шамьет по пиалам (свой разбавив сливками и медом чуть ли не в пропорции один к трем, бр-р-р, как он только такую переслащенную гадость пить может?!) и с хрустом надкусывал первый буш, Роне вспоминал. — Мы там вроде как преподавали. В чем-то типа Магадемии, но для совсем мелких шеров. Первокурсникам там вообще лет по десять было. А у тебя еще ракшасенок был, вот! — Среди первокурсников? — Надо отдать Дайму должное: он не поперхнулся, только выгнул темно-рыжую бровь. — Да нет, — вздохнул Роне с сожалением: как бы ни хотелось ему погрызть столь любимую Ссеубехом жареную кукурузу, наблюдая за эпическими сражениями Дайма-преподавателя и студента-ракшаса, но такового развлечения Линза ему не предоставила. — Просто что-то вроде талисмана. Там у каждого факультета был свой талисман. У тебя вот ракшас. И девиз тоже... очень подходящий. — Все, что делаю я — правильно? — процитировал Дайм фамильный императорский девиз, разве что с фальшивой интонацией, вопросительной. Истинные Брайноны, благослови Двуединые нашего императора, в собственной правоте не сомневаются никогда. — Или?.. В качестве "или" Дайм откусил сразу половину вкуснейшего буша. Совершенно по-императорски. Роне поспешил схватить свой и тоже откусить не меньше половины — знает он этих Брайнонов. Им буши в рот не клади! И рядом тоже не клади. Заглотят и скажут что так и было. — Не. Шлабоумие и отвага! — сообщил Роне с набитым ртом. — Тебе оно больше подходит, правда? Несколько долгих секунд Дайм разглядывал оставшийся кусок буша, словно раздумывая, а не запустить ли им в наглого темного шера, сидящего на расстоянии протянутой руки... ну или не протянуть ли эту самую руку и не дернуть ли за длинный острый нос, благодаря которому (а вовсе не характеру, если верить злым языкам) Роне когда-то прозвали Ястребом. Роне видел отражение этих намерений в невозможных бирюзовых глазах и даже успел подумать, что уворачиваться, пожалуй, не станет. До совещания с министрами более получаса, как раз можно успеть славненько... Дайм вздохнул и сунул в рот остатки буша. Запил сладкой белой гадостью, которую лишь по недоразумению считал шамьетом. Тоже вспомнил про совещание. — Ладно, мантии были, потому что школа, это я понимаю. Но стирать-то зачем? — спросил он задумчиво. — Шерские мантии не пачкаются. Даже у первокурсников Магадемии. Зачем их стирать? Нелогично как-то. — Ну какой логики ты хочешь от сна? Просто сон, и все. — Мы менталисты, — пожал плечами Дайм и совершенно необязательным щелчком пальцев отправил опустевший (идеально чистый) поднос обратно в лабораторию. — У нас не бывает просто снов. А какой девиз и талисман были у твоего факультета? — Ты не поверишь! — воскликнул Роне, старательно не думая о том, что про "Мудрость и власть" лучше даже не думать, не то что вслух, но даже и на верхний уровень не выпускать. Верхний слой чужого разума для шера-прим все равно что собственный чердак. — Твой шиссов змееныш, представь! Не знал, куда от него деваться! — Почему это сразу мой? — предсказуемо возмутился (и отвлекся) Дайм. — Ты в его порождении принимал не меньшее участие! — А вот не надо! Это не я заснул прямо над кладкой и грел ее своим шерским пузом потом всю ночь! — Ты там тоже был! — Я не спал! Я тебя охранял! И вообще! — Но приполз-то он в карман твоего халата! — Подумаешь, перепутал маленько! Маленький он еще, глупый, а мы на этом халате оба кувыркались, вот он и пропитался эманациями... И вообще: ты на него посмотри! Он же бирюзовый! — Это еще ничего не значит, змеи часто... — И ни одной фиалки, заметь! Сплошные ромашки! Какие тебе еще нужны доказательства отцовства?! — Мой темный шер... — сказал Дайм со значением. Бирюзовые глаза потемнели, соснами запахло острее. Но Роне уже несло. — И вообще! Вот скажи: зачем ты его подучил говорить это твое шисово "Мой темный шер", да еще и твоим голосом?! Вот зачем, а? Он меня и во сне этим доставал как не знаю кто! И с придыханием так, прочувствованно... — Роне... — Что Роне?! Я девяносто лет уже Роне! — Рональд темный шер Бастерхази. — Дайм внезапно оказался близко, нос к носу, глаза в глаза, его дыхание сладко пахло лавандовым медом и шамьетом. — Какого шисова дысса мы с тобою рассуждаем о снах, когда до совещания у нас еще целых пятнадцать минут? "А если не успеем, подождут. Все. Потому что всё, что делаем мы, императорское величество, правильно", — так отчетливо прозвучало в тоне бастарда, что услышь его Брайнон-старший, не усомнился бы в том, кто именно из его сыновей самый достойный наследник... если бы услышал, да... если бы Роне вообще было дело до императора, империи и какого-то там наследства, когда его светлый шер, когда его Дайм... Когда губы у Дайма — и горькие, и сладкие, и... *** Глаза открывать не хотелось. Какое-то время Роне еще лежал, впитывая сладкую горечь утекающего сквозь пальцы сна — теперь уже точно только сна. У менталистов-прим не бывает просто снов? Ну-ну. Может быть, и не бывает. Если в дело не вмешивается то ли мстительная сумрачная принцесса, то ли ее слишком самостоятельная Линза. Роне вздохнул, поворачиваясь набок. Открыл глаза. И уставился в два золотисто-бирюзовых глаза с вертикальными зрачками. — Ш-ш-ш-шер? — неуверенно поинтересовался змееныш (ну да, бирюзовый и весь покрытый мелкими перламутровыми ромашками), поднимая треугольную голову с соседней подушки. И тут же радостно забил хвостом, требуя утренних поглаживаний и обнимашек: — Мой темный ш-ш-ш-шер! Голос его мало походил на голос Дайма, разве что интонациями. К тому же змееныш еще и букву "р" не выговаривал, отчего у него получался этакий среднеимперский прононс. Почти как у Дайма, когда тот забывается... — Вот же заладил, — проворчал Роне, морщась и почесывая змееныша под челюстями, отчего тот еле слышно довольно шипел и вилял самым кончиком хвоста ну совсем как щенок. — Нет бы чего полезного выучить. — Стесняюсь спросить, а что именно полезное ты имеешь в виду, Ястреб? — поинтересовался с подоконника дважды дохлый Ссеубех, подозрительно невинно шелестя страницами. — Это "Кто там?", например? — Это, например, "Ссеубех — старый импотент!", - буркнул Роне и мстительно подумал то ли сумрачной принцессе, то ли ее обнаглевшей в корягу Линзе: "А плевать, просто сон или не просто. Рано или поздно... скорее рано... Сбудется!" — Лучшие стиральные машины! Только сегодня с невероятной скидкой! Только на ежегодной Гномьей ярмарке! — занес в раскрытое окно неслучайный порыв ветра. Роне улыбнулся. За полтысячи локтей, да через Фейский лес, да так отчетливо... Точно, сбудется. Интересно вот, если у светлого и темного шеров одна мораль на двоих — она все же белая, черная или серая? И как на ее цвет влияет наличие в лаборатории сверхсовременной, высокотехнологичной гномской стиральной машины? Хотя нет. Можно остановиться на том, что если где-то завелся змееныш в солнечную ромашку, то равновесия ради где-то непременно обнаружится ракшасенок в звездную фиалку, а так как кто-то и где-то не носит халатов с карманами, то... Роне улыбнулся еще шире, представляя, где именно светлый шер может обнаружить котенка и какие прекрасные выразительные слова при этом сказать. Наверняка среди них прозвучит "мой темный шер"... Впрочем, пока этого достаточно.