Идеал

Наблюдать за ним — одно удовольствие. Особенно когда он, высокий, статный, практически летит по коридору, отчего полы его расстёгнутого длинного пальто подлетают, рассекая воздух. Грудь его вздымается, он дышит прерывисто от настигшей его волны гнева — казалось, подойдёт сейчас и впечатает в стенку, грубо взяв за шею и сдавив её в своих тонких длинных пальцах. Но он просто проносится мимо, заставляя сердце на миг остановиться. Следовать за ним так и хочется: он манил, тянул за собой тонкой невидимой нитью, заставляя спотыкаться, чуть ли не падая, сталкиваться с кем-либо незначительным, лишь бы достичь цели. Целью был он и только он — Нурлан Сабуров. Нурлан Сабуров есть идеал: начиная с копны густых чёрных волос, которые в любом состоянии придавали ему элегантности, заканчивая носком новых Джорданов, которые он так сильно обожал. Это была особенность, не свойственная многим (в том числе и мне) людям — одеваться стильно, красиво и дорого, даже не сильно зацикливаясь на этом. Он мог выглядеть роскошно как в строгом облегающем костюме, так и в футболке-оверсайз и спортивных джоггерах. Природа могла обделить его жизнью в роскоши и богатстве, но не красотой. У него были аристократические черты лица, аккуратный нос, которым он всегда — всегда, когда хотел показать своё доверие и искренность — водил по моей шее, тихо, еле-еле вдыхая запах. Его тёмные, чёрные глаза, которые за все тридцать лет скрыли много ненужного, горели ярким пламенем каждый раз, когда губы — чуть холодные, обветренные — растягивались в счастливой улыбке. Он показывал яркие и искренние эмоции, когда находился в кругу правильных людей. Он мог начать дурачиться прямо на глазах у близких друзей, которые уже давно привыкли к этой второй личности Нурлана Сабурова. Он был разносторонним: одна его сторона — заставляющая всех бабочек в животе встрепенуться и взлететь — была с ним в те моменты, когда он был расслаблен и спокоен, когда мог быть собой; вторая сторона — когда все в радиусе пяти метров были готовы заткнуться в страхе лишь от одного взгляда ещё больше почерневших глаз — была с ним на публике, на работе, когда все в окружении то и дело несли какую-то ахинею, выдавая это за юмор, когда каждый, казалось, хотел вывести его из себя. Я влюблён в обе эти стороны. Нурлан Сабуров — человек, которого нельзя ослушаться. Он привык к власти и доминированию, привык к тому, что лишь от одного его гневного взгляда может поёжиться даже бесстрашный Макаров, просто вошедший не в то время. Он страшен в гневе. На съёмочной площадке он может себя сдерживать, может закрывать глаза на все мои дурацкие выходки и выпады рядом сидящего кавказца. Он может стиснуть зубы так, что жилка на его шее дёрнется с большой силой, и может показаться, что она вот-вот лопнет, разорвётся. Он выплёскивал эмоции в гримёрной, где совершенно не было посторонних. Он выгонял из комнаты абсолютно всех — даже меня выталкивал в последнюю очередь — и начинал крушить, слово японское цунами, весь интерьер. Летели столы, летели стулья и вешалки, которые я подниму чуть позже. Он наносил удары стене, сбивая костяшки в кровь, чтобы успокоиться. Я просил его дать мне возможность помочь, но получал лишь «Всё хорошо». Чашка капучино, заботливо приготовленная кофемашиной, оказывается ничем не хуже кофе из-под руки бариста, и я несусь обратно, чтобы попросить его выпить и просто говорить, выплёскивать свои эмоции словами. Просил доверить всё мне, словно старому другу. Хотя так ведь и есть: мы действительно друзья, действительно старые. За нашими плечами многие годы упорного труда и тяжёлая дорога на сцену, а вместе с ними — крепкая семья, которой мы стали друг для друга. Он успокаивается через несколько минут, сидя в кресле с кружкой любимого напитка, а я стою над ним со спины и провожу руками по надплечьям. Нурлан Сабуров разговаривает через зеркало одними глазами, выражая всё новые и новые эмоции, а я лишь счастливо улыбаюсь и медленно поглаживаю его по мягким волосам, смотря, как он успокаивается и наконец расслабляется. Он прикрывает глаза, а я смотрю на него ещё несколько секунд, ловя золотой момент, и иду убирать всё, что было скинуто на пол в процессе выплеска негативных эмоций. В гримёрную заглядывают через десять минут тишины, но ничего особенного не видят: Нурлан Сабуров дремлет в мягком кресле, а я ползаю по полу и пытаюсь собрать многочисленные бумаги, сброшенные со стола немногим ранее. И мне хорошо, мне уютно находиться в комнате с человеком, который не только был идеалом и предметом восхищения, но и просто хорошим другом и верным… а, впрочем, неважно. Чувствую, как меня хватают за талию обеими руками и тянут на себя, заставляя подняться и повернуться на сто восемьдесят. Вижу глаза, в тёмных волнах которых плескались лишь нежность и любовь. Он улыбается и кладёт свою руку мне на щеку, поглаживает и смотрит, долго меня рассматривает. А я жду и рассматриваю его в ответ. Каждая родинка, каждый волосок и каждый изгиб терпят мой изучающий — будто впервые — взгляд. Нурлан Сабуров был моим, несмотря ни на что, и будет всегда. В нём столько тепла, что он может греть меня всю оставшуюся жизнь, а я лишь буду восхищаться и гордиться, что чем-то, да заслужил такого шикарного мужчину. Мы совсем разные, но разве это играет какую-то роль? Нурлан Сабуров был идеалом, есть идеал и им же останется. Мое сердце будет видеть его таким до тех пор, пока не сделает последние удары.