Подчинение

— Я хочу еще, — твердо говорит Цзян Чен, сидя напротив Лань Сиченя за низким чайным столиком. Его брови нахмурены, глаза так и сверкают, губы плотно поджимаются, стоит только словам соскользнуть с них. Большой палец правой руки нервно прокручивает Цзыдянь на указательном. Лань Сичень не может сдержать улыбки. Глава ордена Цзян проездом в Гусу, заскочил на часок выказать свое почтение за чашкой чая, которая стоит перед ним нетронутая, нити пара поднимаются вверх и утекают к окну. — Мне в радость любая помощь, которую в моих силах оказать главе ордена Цзян, — отвечает Сичень. Ни единая живая душа не заметила бы изменений в его величественной позе, его учтивых речах. Но Цзян Чен замечает. Кожей чувствует пламя, которое вспыхивает в глазах старшего от его слов, его просьбы, его требования. Пламя, которое обжигает Ваньина почти физически. — Вы располагаете временем сегодня? — Нет, — мотает головой Цзян Чен — два резких, почти незаметных движения подбородка, влево и обратно в центр. — Не сегодня. И не до конца лунного цикла. Но... я могу заглянуть в Гусу на обратном пути. — Хорошо, — соглашается Лань Сичень. — У меня на уме уже есть несколько... занятий... которые могут понравиться главе ордена Цзян. Но они требуют подготовки, так что все складывается благополучно. Буду ждать вас в конце лунного цикла. Цзян Чен выпивает чай одним длинным глотком. Встает на ноги, резко, стремительно, как всегда. Кланяется. Уходит. Лань Сичень провожает его обтянутую пурпуром спину взглядом, полным огня. «Как я и предсказывал», — с восторгом думает он. И в ночь новолуния Цзян Чен в его руках. Абсолютно обнаженный, волосы распущены, стекают вниз по одному плечу. Спина главы ордена Цзян плотно прижата к степенно и строго одетой груди Лань Сиченя. Нижние одеяния, верхние — каждая складочка на своем месте, несмотря на то, что Ваньин изгибается и трется о них уже почти две палочки благовоний. Спина главы ордена Лань, неизменно прямая, — у изголовья кровати. Ноги главы ордена Цзян разведены невозможно широко — согнутые колени Лань Сиченя между ними, не дают возможности закрыться, крепко вжимаются в напряженные бедра. Глаза главы ордена Цзян закрывает мягкая белая лента, она исчезает в черных волосах, слегка влажная от слез снизу, от пота сверху. Ланьская лента с вышитыми облаками… все еще на лбу Лань Сиченя, плотно прижата к коже, незыблемая, как сама земля. Руки главы ордена Цзян сжимают простыни в кулаках так, что белеют костяшки. Руки Лань Сиченя кружат по телу младшего. Одна легчайшими движениями обводит рельеф пресса, груди, проскальзывает по боку к бедру и пробегает до колена, возвращается назад. Пальцы другой потирают сосок, твердый и покрасневший от практически непрерывных ласк. Язык Лань Сиченя скользит по плечу Цзян Чена. Самым кончиком. Едва касаясь. Цзян Чен стонет. Ему кажется, эта пытка длится часами. Но ощущение времени Ваньин потерял, еще когда Лань Сичень накинул на его лицо ленту, полностью закрывая обзор, стоило младшему раздеться. Когда осторожные руки старшего распустили волосы Цзян Чена поверх повязки. Когда Лань Сичень отвел Цзян Чена на кровать, усадил себе на колени, перемещая с такой легкостью, будто Ваньин весит не больше бумажной куклы, когда развел его ноги, тут же блокируя своими коленями любую попытку свести их обратно, не быть таким открытым, таким… беззащитным. Когда обвел младшему ухо языком, прикусил хрящик, прошептал жарко, слегка касаясь губами: «С возвращением, глава ордена Цзян». Ваньин не может припомнить, возбуждался ли хоть раз в своей жизни быстрее. Все началось с поглаживаний. Невесомых прикосновений по всему его телу, как будто зажигающих маленькие костры под кожей Цзян Чена. Все началось с языка Лань Сиченя, скользящего по шее, по плечу, вдоль руки до самого кончика среднего пальца. Цзян Чен мог только задрожать в ответ. Вгрызться в свою губу, обкусывая позорный стон, уже готовый сорваться, сотрясаться безмолвно в руках главы ордена Лань, мог только продолжать хвататься за свою бесполезную гордость — единственное, что ему оставалось. Лань Сичень щелкнул языком недовольно. Пальцы, мгновение назад бывшие такими нежными, впились Цзян Чену в бедро. Дразнящий язык сменился зубами на коже плеча, неожиданно острыми, они всегда были такими острыми?.. — Очень, очень плохо, глава ордена Цзян, — говорит Лань Сичень, и Цзян Чен содрогается. — Я думал, в прошлый раз мы пришли к соглашению. Что ж, я напомню свое требование. Я хочу, чтобы ты стонал, не сдерживаясь. Стонал для меня, показывая, как тебе хорошо. Стонал, как тебе хочется, как деревенская девка, которую берут на сеновале. О, я знаю, ты можешь. Каждое предложение Лань Сиченя подтверждалось действием, словно старший хотел через тело донести до Цзян Чена то, что не смог через слова. Вот рука намотала волосы Ваньина на кулак, оттянула голову назад, вот зубы Сиченя проскользили с нажимом по тонкой коже на шее младшего, сжались, кусая еще, вот ногти с силой прошлись по его бедру от колена до самого верха… Цзян Чен бился, как пойманная птица, дезориентированный, потерянный в ощущениях, сломленный тем, что Лань Сичень им не доволен. Он задыхался и всхлипывал беззвучно сжавшимся горлом, чувствуя, как первые слезы щекотно бегут вниз по щекам из-под повязки, как его предательский член реагирует на боль и унижение, возбуждаясь сильнее, начиная истекать. Но когда пальцы Лань Сиченя сжались на соске, выкрутили его безжалостно, Цзян Чен всхлипнул громко и простонал так отчаянно, так протяжно и жалобно, что старший усмехнулся удивленно, обвел пострадавший сосок кончиком ногтя. — Именно так, А-Чен. Губы старшего снова оказались у уха Ваньина, прижались к раковине нежно, прошептали жарко, влажно, пустили мурашки по спине и рукам: — Мне показалось, в прошлый раз главе ордена Цзян понравились прикосновения к груди. К сожалению, тогда мне не довелось оказать этому должного внимания, но сегодня я исправлюсь. И Лань Сичень отпустил волосы младшего, зацеловал, зализал следы от укусов, снова такой нежный, такой внимательный. — Мне придется тебя наказать, Цзян Чен. Ты поймешь способ. Не забывай стонать как следует для меня. И после этого… Весь мир Цзян Чена сузился, сократился, сконцентрировался в руках Лань Сиченя на себе, ласкающих, дразнящих. В языке Лань Сиченя, в его губах, оставляющих метки на местах, которые точно будут скрыты под одеждой. Лань Сичень гладил его везде, куда только мог дотянуться, но одна из его рук всегда оставалась у груди младшего, потягивая и потирая и перекатывая в пальцах ближайший к ней сосок, пока даже малейшее, нежнейшее из прикосновений к ним не начало отдаваться через все тело Ваньина прямиком в его член. Лань Сичень гладил его везде, и Цзян Чен никогда бы не подумал, что он настолько чувствительный в настолько обыденных местах: в ямке между ключицами, вокруг бедренных косточек, на загривке, там где волосы становятся короче и тоньше. С завязанными глазами каждое прикосновение, каждое движение пальцев, каждый поцелуй на спине и плечах ощущался как будто бы слишком остро, поглощал все внимание Ваньина. И только когда Лань Сичень рассмеялся, потираясь носом за ухом младшего, оставляя там крошечный поцелуй, Цзян Чен понял, что все это время издавал тихие, маленькие стоны-всхлипы. — Отлично, глава ордена Цзян, мне очень понравилось. Продолжай стараться. Лань Сичень гладил его везде, и только члена Цзян Чена, возбужденного и текущего и просящего внимания одним своим видом, не коснулся ни разу даже случайно. И это сводило Цзян Чена с ума. Первый раз, когда он потянулся к себе сам, не в силах выдерживать напряжение, так долго не находящее выхода, Лань Сичень перехватил его руку, вернул к простыням, плавно, но твердо. Во второй раз старший щелкнул языком недовольно, шлепнул Цзян Чена по руке, шлепнул его по бедру, унизительно, но весьма доступно для понимания. — Прими свое наказание с достоинством, глава ордена Цзян. Я не стал связывать тебя, но это не значит, что можно давать волю рукам. И Цзян Чен сжал челюсти, скрипнул зубами, скомкал простыни в кулаках. И подчинился. Было еще кое-что, что сводило Цзян Чена с ума уже некоторое время. Кое-что длинное и твердое, упиравшееся ему между ягодиц, по чему Цзян Чен, не имеющий возможности деться хоть куда-нибудь, извивался и терся и ерзал, по его ощущениям, целую бесконечную вечность. Цзян Чен точно знал, что это. И хотел почувствовать это в себе. И сейчас Цзян Чен здесь. Пойманный в ловушку между желанием, чтобы это никогда не кончалось, чтобы так и оставалось только его заласканное, возбужденное, пылающее тело и безжалостные руки Лань Сиченя на нем и… другим желанием. Темным и бурлящим. Наполняющим вены, взбухшие на его руках, на его члене. Желанием, чтобы Лань Сичень сделал уже что-нибудь, потрогал Ваньина там, где ему больше всего хочется, потрогал его ниже, заполнил его до конца, как в прошлый раз… Эта мысль в голове Цзян Чена не успевает оформиться, потому что пальцы Лань Сиченя сжимают оба его соска одновременно, держат, и держат, и держат так, пока Ваньина бьет дрожь, пока он хватается за запястья старшего, пытаясь то ли оттащить от себя, то ли прижать посильнее. И Цзян Чен снова пытается заглушить свой стон, практически вой, но, спохватываясь в самый последний момент, позволяет ему пролиться из губ. Две слезинки скатываются по щекам, смазка стекает по члену, и какое-то мгновение Цзян Чену кажется, он не сдержится, кончит прямо сейчас, нетронутый, только от этих мучительно приятных прикосновений. Но Лань Сичень отпускает его истерзанные соски. Спускает обе руки младшему на талию, обхватывает плотно, поистине магическим образом все еще не касаясь члена Цзян Чена, прижатого к животу. Мурлычет Ваньину на ухо щекотно: — А-Чен такой послушный мальчик, так хорошо справился. У меня есть для тебя подарок. Отпусти-ка меня. Цзян Чен понимает, что все еще держится за запястья старшего, отпускает, вцепляется в простыни снова. Мысль огрызнуться на ненавистное обращение возникает и пропадает почти сразу же. Лань Сичень называл его так уже не один раз, и, кажется, впервые в жизни Цзян Чен не против. Почему-то в этой странной ситуации это кажется даже правильным. Непонятное предвкушение растекается по его груди, опускается в живот, в самый низ, скапливается там тяжелым горячим комом. Подарок?.. Руки Лань Сиченя поднимаются к голове Цзян Чена, наклоняют ее медленно вниз. Впутываются в волосы, массируют мягко. Развязывают ленту, закрывающую глаза, снимают совсем, и Ваньин моргает, дает глазам привыкнуть к рассеянному теплому свету свечей, наполняющему комнату. — В прошлый раз глава ордена Цзян сказал кое-что, что мне весьма сильно захотелось опровергнуть, — голос Лань Сиченя течет в уши Цзян Чена, пока пальцы старшего поглаживают под подбородком, приподнимают его, заставляя младшего взглянуть прямо перед собой. — Только посмотри, какая красота. Цзян Чен смотрит, и его глаза распахиваются шире сами собой. Он видит… себя. Видит Лань Сиченя, возвышающегося над ним с опасной, довольной улыбкой на губах. Цзян Чен содрогается. Зеркало. Вот, что это было. Этот высокий предмет, до самого пола накрытый тканью, который Ваньин заметил, когда вошел в комнату, кажется, сотни и сотни лет назад. Бессмертные боги. Цзян Чен смотрит на себя в зеркало и не узнает отражение. Этот человек, сидящий на коленях другого человека в раскрытой, развратной позе, такой растрепанный и возбужденный, не может быть им. Цзян Чен сглатывает и пытается отвернуться, и человек в зеркале повторяет его движения, а пальцы Лань Сиченя сжимаются на подбородке, возвращают Ваньина к зеркалу. — Смотри на себя, глава ордена Цзян. Увидь то, что я вижу. Губы Лань Сиченя снова прижимаются к шее Ваньина, свободная рука ненавязчиво поглаживает двумя пальцами раздразненный сосок, и Цзян Чен ерзает и стонет и смотрит. Похоть — грех, которому опасно поддаваться, а Цзян Чен сейчас выглядит олицетворением похоти. Олицетворением греха. Его взгляд скользит по своей фигуре в зеркале сверху вниз, выхватывает детали, складывающиеся в невообразимо порочное целое. Распущенные волосы — кажется, он никогда раньше не видел себя без юнмэньских кос, без его обычного строгого пучка. Капелька пота, стекающая по виску. Сверкающие на пылающих, румяных щеках мокрые дорожки слез. Искусанные, припухшие губы. Ваньин делает над собой усилие, чтобы спуститься взглядом ниже, к Лань Сиченю, выцеловывающему его плечо. К ярко-красным соскам, вызывающе торчащим на груди — старший как раз покручивает один между большим и указательным пальцем. Еще ниже, вдоль напряженного пресса к бесстыдно разведенным в стороны ногам, а между ними — возбужденный, мокрый от сочащейся смазки член. Цзян Чен всхлипывает. Это невозможно. Стыд окатывает его с ног до головы, заставляет снова попытаться отвернуться, бедра дрожат в попытке закрыться. Но ладонь Лань Сиченя перехватывает Ваньина под челюстью, пальцы сжимаются крепче, колени без труда удерживают ноги младшего в нужной позе. Удерживают его уязвимым. — Не отводи взгляд от зеркала, Цзян Чен. Попытайся охватить всю картинку целиком. Ваньин ловит взгляд Лань Сиченя через отражение — старший поднял глаза, не отрываясь от покусывания, засасывания, вылизывания плеча младшего — и пропадает. Этот взгляд снова захватывает его, снова пленяет, как в прошлый раз, и снова Цзян Чен не в силах ослушаться. И смотрит, охватывая всю картинку, как старший и приказал, и в какое-то мгновение понимает. Осознает, что Лань Сичень видит, о какой красоте твердил ему столько раз. В первый раз в жизни может ее осознать, рассмотреть, воспринять отвлеченно. Он все еще не может принять такое определение, применить его к себе сам, но… теперь, кажется, знает, почему Лань Сичень видит так. Цзян Чен тяжело выдыхает, и старший гудит удовлетворенно ему в шею, потирается носом, целует так ласково. — Ну вот. Теперь ты видишь. Красивый. Сильный. Прекрасный. Я наблюдал за тобой в зеркало с самого начала, Цзян Чен, и не мог отвести взгляд. И когда я возьму тебя, ты будешь хорошим, послушным мальчиком и продолжишь смотреть, правда? Цзян Чен чувствует, как предвкушение окатывает все его тело сверху вниз, от кожи на голове до кончиков пальцев рук и ног. Он готов, он хочет, он терпит уже так долго. Но Цзян Чен молчит, и Лань Сичень ждет. Руки старшего замирают там, где находятся в данный момент: левая сжимает Ваньину челюсть, не давая отвернуться, ладонь правой накрывает правый сосок младшего, и тот чувствует, как он, напряженный, упирается в самый ее центр. Длинные пальцы главы ордена Лань почти достают до второго соска, и Цзян Чен смотрит туда, обмирая. Большие руки Лань Сиченя… дергают в нем что-то каждый раз. Кажется, Ваньин действительно слишком хорошо смотрится в них. Цзян Чен молчит, и Лань Сичень тоже молчит, не двигается, выжидая. Поднимает взгляд к зеркалу снова, смотрит на младшего с любопытством. Ваньин ерзает, не понимает, в чем проблема, тяжело сглатывает. Лань Сичень хочет, чтобы он… Он… — Скажи это, А-Чен, — подсказывает старший, и Цзян Чен видит, как краснеет. — Д-да… — выдавливает из себя Цзян Чен. Он не сможет, не сможет, не сможет произнести такое. — «Да» что? Цзян Чен всхлипывает. Прикрывает глаза, но пальцы старшего на его челюсти сжимаются предупреждающе, и Ваньин подчиняется в который раз. Поднимает веки медленно. Ловит взгляд Лань Сиченя через отражение. Говорит едва слышно: — Я буду смотреть. — Вот именно, глава ордена Цзян. Умница. И… ничего не меняется. Только рука Лань Сиченя соскальзывает с челюсти чуть ниже, пальцы обхватывают шею младшего, не сжимают, просто прикасаются к коже. Цзян Чен смотрит на эту руку завороженно. Что?.. — Ты помнишь свое слово, А-Чен? — спрашивает Лань Сичень. Будто Цзян Чен может захотеть закончить это. Эту сладкую пытку, тянущееся и тянущееся удовольствие быть контролируемым, зависимым, отданным на чужую милость. Вторая рука Лань Сиченя спускается с груди по боку, прижимается к самому низу живота Ваньина, прямо под его напряженным членом, который теперь истекает на тыльную сторону ладони старшего. Цзян Чен вздрагивает всем телом, стонет надрывно даже от незначительного прикосновения, первого за столь долгое время. — Да… — выдыхает Цзян Чен, и Лань Сичень хмыкает удовлетворенно, надавливает ладонью на живот младшего посильнее, вызывая еще один стон, вызывая еще больше дрожи, еще больше смазки. — Я хочу попробовать кое-что. Нам может понадобиться жест, имеющий такое же значение, на случай, если ты не сможешь говорить. Возьмись за мое левое запястье. Отпусти, если захочешь, чтобы я прекратил. Понятно? Цзян Чен кивает, хватается за руку старшего на своей шее, и Лань Сичень щелкает языком снова, прикусывает младшему плечо, на котором уже начали темнеть первые синяки. — Слова, глава ордена Цзян. Говори со мной словами. Цзян Чен рычит. Скрипит зубами и дергается в сиченевской хватке, проживает вспышку своей внезапно проснувшейся ярости. Выдавливает требуемое согласие. Смотрит исподлобья, с вызовом, ждет, что старший накажет его снова, но тот только смеется, рука поглаживает Ваньину шею легонько. — Ну будет, будет, не злись так. А-Чен отлично справляется, так нравится мне, покорный и податливый. А-Чен заслужил награду. Ваньину хочется взвыть от похвалы, зажмуриться, вырваться, разбить чертово зеркало, сломать стол, разрушить весь этот маленький домик. Но тут внезапно он осознает кое-что, чему не уделил должного внимания ранее, и ярость растворяется, перетекает в любопытство, смешанное с малой толикой опасения. Что значит «на случай, если он не сможет говорить»?.. А потом все мысли оказываются смыты из ваньиновой головы, потому что рука Лань Сиченя, большая и горячая, оборачивается вокруг его забытого естества, потому что пальцы обводят набухшие вены, большой кружит по головке, потирая уретру. Потому что вторая рука Лань Сиченя сжимается на его горле, медленно, но неотвратимо, пока не становится сложно дышать, пока кровь не начинает шуметь в ушах, тяжело перекатываться в запястьях и лодыжках, пульсировать в члене. Ощущения настолько острые, настолько всепоглощающие, что Цзян Чен чувствует почти сразу же, как от самых кончиков пальцев бегут молнии его приближающейся разрядки, еще какое-то мгновение, и он… Но обе руки Лань Сиченя тут же становятся легкими, такими легкими, слишком легкими. Кончики пальцев правой бегут вверх и вниз по нижней стороне его члена, пальцы левой синхронно гладят спереди его горло. И Ваньин трясется. Трясется и плачет и хватает воздух ртом, царапает старшему запястье, за которое цепляется так, будто от этого зависит его жизнь. Он надеется, что завтра там проявятся синяки. Старший выдыхает жарко Цзян Чену под ухо, трется там носом, говорит восхищенно: — Боги, А-Чен… Кажется, ты совсем забыл смотреть на себя. Пропустил такое зрелище. Давай попробуем еще раз, и тогда, может быть, я дам тебе кончить. — Лань Сичень ждет еще немного, пока дыхание Ваньина не становится ровнее, смотрит ему в глаза через зеркало. — Ну что, еще? — Еще, — хрипит Цзян Чен, предвкушение заставляет каждую самую маленькую венку в его теле гореть. — Не своди взгляд с отражения. И все повторяется снова, настолько же неистово ошеломляющее — одна рука Лань Сиченя на его члене, двигается медленно вверх и вниз, вторая сжимает горло, контролируя силу и давление безупречно точно. Настолько же?.. Нет, каким-то образом даже лучше, ведь в этот раз Ваньин смотрит, смотрит на себя, и образ в зеркале добавляет новый слой ощущениям, делает их объемными, практически непереносимыми. Кажется, Цзян Чен пытается кричать, но крик не получается, потому что когда удовольствие накрывает его, когда знакомая белая вспышка, которой он так жаждал, взрывается у него в голове, в животе, в каждом уголке тела, единственное, что Ваньин слышит — голос Лань Сиченя. Его чертов голос, толкающий, направляющий, провожающий прямиком в забытье: — Вот так, глава ордена Цзян, Цзян Чен, мой А-Чен, смотри, какой ты красивый, когда кончаешь для меня… Когда Цзян Чен приходит в себя, он обнаруживает, что лежит на спине поперек кровати. Семя и смазка вытерты с живота. Бедра сладко ноют, натруженные, как после хорошей тренировки, как после целого дня беготни на охоте. Ваньин поворачивает голову направо, в сторону изголовья, и его встречает легкая улыбка Лань Сиченя, лежащего рядом на боку. Старший теперь обнажен, и Цзян Чен не может отказать себе в удовольствии пробежаться взглядом по его великолепно сложенному телу. Вот что такое настоящая красота. Впервые в жизни Ваньину даже слегка жаль, что он не может оказать этому совершенству должного внимания. Цзян Чен проверяет себя, разглядывая Лань Сиченя бесстыдно. В самой глубине души надеется, что его тело отреагирует. Но… Вот человек, любое прикосновение которого поджигает Ваньина, как искра огнива — просмоленный факел. Прекрасный, всеми признанный, первый по красоте среди молодых господ заклинателей. Цзян Чен прислушивается к тому, как откликается в нем эта красота, в очередной раз понимает, что… никак. Не сильнее и не иначе, чем отозвались бы дорогой меч или богатая одежда. «Что же со мной не так», — думает Цзян Чен, немного расстроенный, хмурится, но рука Лань Сиченя скользит по его щеке, гладит нежно, вытягивает Ваньина из мыслей. — Цзян Чен, — зовет старший, ловит его взгляд, когда Ваньин смотрит на него в ответ. — Хорошо? И Цзян Чен понимает, что… Да. Невероятно хорошо. И отвечает, немного хрипло: — Очень. Улыбка Лань Сиченя становится как будто еще более довольной, еще более радостной. Рука спускается с щеки младшего на его грудь, щипает чувствительный сосок, и Цзян Чен шипит, выдыхает стон, чувствует, как его член дергается, снова начиная оживать. — Продолжим? — А у меня есть варианты? — Цзян Чен фыркает, опускает взгляд на все еще возбужденный член Лань Сиченя. Мысль о том, что глава ордена Лань возбужден так долго из-за него… Что он, возможно, любовался Цзян Ченом, пока тот проживал свое забытье… Ваньин соврал бы, если бы сказал, что совсем ничего не чувствует в этой связи, но ощущения смутные, незнакомые, не поддающиеся расшифровке. Поэтому Цзян Чен решает больше не думать об этом. Пока. — Конечно, есть. Мы можем закончить на сегодня, если глава ордена Цзян желает. В голосе Лань Сиченя ни капли неискренности, и Ваньин знает, что старший не выкажет недовольства, если он откажется. Но все-таки… Цзян Чен ждал этого весь вечер и получит желаемое, даже если ему придется об этом попросить. Стыд окатывает щеки Ваньина при мысли о том, что он собирается сейчас сказать, и он скрипит зубами, чтобы придать себе уверенности, прежде чем поднять взгляд. — Ну уж нет. Глава ордена Лань изволил дразнить меня так долго, изволил обещать… взять меня, — Цзян Чен изо всех сил пытается сделать голос язвительным, но даже на его невзыскательный вкус, получается у него не очень. — Глава ордена Цзян склонен требовать исполнения обещания. Лань Сичень смеется. Один тихий, маленький смешок, и Цзян Чен тут же чувствует себя глупо, жмурится, отворачивается, краснея сильнее. Но руки старшего мягко поворачивают его голову обратно, губы прижимаются ко лбу Ваньина, так целомудренно, так нежно, что баламутят темные воды его души. Каким-то немыслимым образом этот невинный поцелуй, которым впору провожать детей в школу, кажется Цзян Чену самым сокровенным, самым близким действием из всего, что Лань Сичень когда-либо делал с ним. Мимолетное прикосновение губ снова будит в Цзян Чене желание попросить поцелуй иного толка, и он, только что попросивший нечто, казалось бы, гораздо более непотребное, не может решиться. — Я рад это слышать, — произносит Сичень. Губы старшего прикасаются к щеке, прикасаются к шее, спускаются ниже и ниже по плечам, по груди, и когда достигают соска, член Ваньина уже полувозбужденный. Боги, как неловко. По-видимому, уважаемому главе ордена Цзян, как краснеющей деве, хватает едва ли десятка поцелуев, чтобы воспылать. Лань Сичень скользит по соску языком, обводит самым кончиком, потом несколько раз широко лижет вдоль, и тот, раздразненный, вспыхивает, ноет блаженно, заставляет Ваньина задышать тяжелее, заерзать на простынях. Старший хмыкает, запечатывает свои ласки поцелуем, спускается ниже и ниже. Когда старший добирается до члена Цзян Чена, тот уже возбужден почти целиком, лежит, тяжелый, у Ваньина на животе. Лань Сичень смотрит вверх на мгновение, удостоверяясь, что младший наблюдает, откидывает за спину упавшие длинные волосы, а затем жарко лижет по всей длине, короткими, быстрыми движениями, и Цзян Чен задыхается. Всего пары влажных полосок, оставленных языком, хватает, чтобы вся кровь из тела Ваньина хлынула в член, хватает, чтобы сделать Цзян Чена разметанным, распаленным, с головой пустой и звенящей и легкой. Еще два или три прикосновения языка — и младший течет, смазка скапливается на головке, оставляет лужицу на животе, Лань Сичень слизывает ее оттуда с урчанием. — Вкусный, — произносит едва слышно, обхватывает губами набухшую головку, засасывает совсем легонько, и Цзян Чен ломается так, что, кажется, даже слышит щелчок. И стонет. Протяжно и открыто и так отчаянно, выгибаясь в спине, толкаясь бедрами выше, глубже, дальше в жар чужого рта. Ваньин никогда раньше не чувствовал ничего подобного, и это ощущается… ощущается… слишком. Слишком настолько, что, кажется, никакие слова не могут описать, что, кажется, осталось только одно это неистовое, неконтролируемое желание толкаться еще и еще, не замедляясь, не останавливаясь. Лань Сичень дает Цзян Чену толкнуться два раза. И на третий раз старший отстраняется, руки резко и безжалостно вжимают бедра Ваньина в кровать, и тому никуда не деться из железной хватки, не выбраться, не спастись. Цзян Чен чувствует, как слезы, скопившиеся в уголках глаз, стекают по пылающим, пульсирующим вискам, прохладные и щекотные, всхлипывает и рычит в бессильной ярости. Чувствует, как пальцы рвут простыни, в которые вцепились. Опять Лань Сичень делает это, опять не дает ему насладиться, и Цзян Чен злится по-детски, хочет кричать и топать ногами и сломать что-нибудь. Хочет схватить Лань Сиченя за волосы, вытрахать этот восхитительный, удивительно умелый рот, не давать отстраниться, пока не кончит в самое горло. Цзян Чен кидает на главу ордена Лань злобный, испепеляющий взгляд, но злость разбивается о ледяную стену спокойствия, исходящего от Лань Сиченя. Расплавляется от выражения его теплых глаз, смотрящих на Ваньина с интересом, смотрящих с… обожанием?.. — Просто невероятно, Цзян Чен, — говорит Лань Сичень, спокойно и медленно. Почему, ну почему он всегда спокойный? — Ты такой чувствительный. Чуть больше трети палочки благовоний назад ты излился так бурно, что потерял сознание, и теперь уже снова настолько возбужден. Посмотри только на себя. В голосе старшего неподдельное восхищение, но даже оно не отвлекает Цзян Чена от смысла его слов. Как бы сильно Ваньину ни хотелось, чтобы это было так, последняя фраза отнюдь не фигура речи. Потому что Сичень кивает на зеркало, на чертово зеркало, все еще стоящее у изножья кровати по левую руку от младшего, все еще бесящее его до глубины души. Цзян Чен закатывает глаза. Сжимает челюсти и скрипит зубами. Поворачивает голову медленно, чтобы встретиться с самим собой, заплаканным, растрепанным, пылающим. С Лань Сиченем, лежащим на животе рядом с младшим, приподнявшись на локтях, таким же бледным и собранным как и всегда, с прической, из которой не выбилось ни волоска, с ланьской лентой поперек лба. Ваньин знает, что должен смотреть на себя, но не может оторвать взгляд от главы ордена Лань. Кажется, даже отсутствие одежды не сделало его менее статным, менее величественным. Даже очевидное возбуждение не стерло доброту и веселые искорки из его янтарных глаз. И что, в конце концов, с его лентой, приклеенная она у него, что ли? — Кажется, глава ордена Цзян отвлекся, — произносит старший, лениво обводит пальцем одной руки ваньинову бедренную косточку. Другая рука продолжает вжимать Цзян Чена в кровать, хотя особого смысла в этом уже нет. Похоже, просто ради удовольствия. — Мне лестно такое внимание, вот только меня вышеупомянутый глава имеет возможность лицезреть и без помощи зеркала. А себя нет. Не отвлекайся больше. Лань Сичень отпускает его и садится, пока Цзян Чен послушно скользит взглядом по своей фигуре, пытаясь понять, что должен там увидеть. Он замечает что-то белое в руках у старшего, и поворачивается обратно ровно в тот момент, когда ладонь Лань Сиченя обхватывает ваньиново естество, и Цзян Чен не может подавить дрожь, не может сдержать короткий стон. А потом… — Я правда восхищаюсь твоей чувствительностью, Цзян Чен, но мы же не хотим, чтобы все закончилось слишком быстро? — ту самую ленту, которая ранее закрывала Ваньину глаза, ловкие пальцы Сиченя теперь обматывают вокруг основания члена младшего, пропускают под яйцами, охватывая мошонку, пока ткань не ложится плотно, но не туго, не доставляя боли. — Что… Что ты делаешь? — спрашивает Цзян Чен, хмурится, ерзает беспокойно. Все это выглядит глупо, и ему кажется, в этом действии должен быть какой-то скрытый смысл, какой-то умысел, который Ваньин не может уловить. Но пока он не чувствует особенных изменений, только член как будто бы стал капельку более возбужденным, пульсирует капельку более ощутимо. — Ты поймешь в свое время, — улыбается Лань Сичень, перекладывает Цзян Чена ногами к зеркалу так просто, словно Ваньин не состоит из плотных мышц и тяжелых костей, словно не весит вообще ничего. И эта легкость, с которой старший обращается с его телом, отчего-то разливается в груди Ваньина теплом, очередным странным чувством, загадочным, неопределимым. Цзян Чен решает подумать об этом потом. Потому что сейчас Лань Сичень переворачивает его на бок, спиной к себе — Ваньин тут же, не задумываясь, подкладывает под голову согнутую в локте левую руку. Старший подхватывает верхнюю ногу Цзян Чена под коленкой, поднимает, открывая его снова, прижимает бедро к груди. Натруженные мышцы болезненно ворчат, Ваньин морщится, чувствует, как стыд, желанный, восхитительный, снова заливает щеки от откровенности позы. Старший берет руку Цзян Чена за запястье, кладет туда, где только что была его собственная рука. — Держи так. Может, я и обещал главе ордена Цзян что-то интересное, но ведь и он обещал мне кое-что, — Лань Сичень улыбается младшему, но в этой улыбке Цзян Чену чудится что-то… Ваньин пытается вспомнить, что же он обещал такое в полубессвязном бреду гонки за собственным удовольствием, и осознание заставляет его зарычать, выбраниться вслух, впиться ногтями в собственную ногу. Чертово зеркало опять! — Следи за языком, глава ордена Цзян. Невежливо так грубо выражаться, — Лань Сичень качает головой, но, похоже, не сердится всерьез. — Я хочу, чтобы у тебя был лучший обзор, Цзян Чен, поэтому держи себя открытым и смотри внимательно. Цзян Чен вздыхает тяжело, прежде чем перевести взгляд на отражение. Как бы он ни злился и ни возмущался, посмотреть было на что, да и продуманность позы заслуживала особого уважения. Тем не менее, Ваньин сосредотачивается на своем лице, румяном и недовольном, чтобы только не смотреть туда, где Лань Сичень хочет его внимания больше всего. Эти нахмуренные брови, этот взгляд, словно метающий кинжалы… Это так он всегда выглядит?.. Это так его видят окружающие? Наверное, для поддержания собственной грозной репутации это и хорошо, но… Неудивительно, что никто его не любит. Неудивительно, что у него нет друзей. Смущение борется с любопытством в груди Ваньина, но любопытство в конце концов побеждает. Взгляд медленно стекает с лица, осторожно ползет ниже и ниже и… Нет, боги, нет, он не сможет, это слишком, он не сможет посмотреть туда. Цзян Чен всю жизнь ненавидел зеркала. Он себя и просто-то обнаженным видел всего пару раз, включая сегодняшний. Он стонет и жмурится, прячет лицо в локте, чувствует руку Лань Сиченя на своей голове. Кажется, старший все это время наблюдал за метаниями Ваньина, и теперь просто гладит его успокаивающе, перебирает волосы. — Так засмущался. Тебе совершенно нечего стесняться, Цзян Чен, ты очень красивый. Но даже если не брать во внимание красоту, которая для каждого своя… Это просто тело. Твое собственное. Ты даже не представляешь пока, насколько легче тебе станет, когда ты научишься принимать его как должное, все его места, даже сокровенные. Расслабленный лаской Цзян Чен совершенно упускает момент, когда рука, поглаживающая его волосы так нежно, вдруг сжимается в них, тянет, приподнимая голову, поворачивает ее к зеркалу. Ваньин распахивает глаза от внезапной боли, вскрикивает, но звук похож на беспомощное мяуканье, и щеки Цзян Чена снова окатывает стыдом. От того, что он издает такие звуки, от того, что не успевает отвести взгляд и видит, наконец, то, что Лань Сичень хотел ему показать. От того, что его член дергается в ответ на натяжение в волосах. Цзян Чен надеется, что Лань Сичень не заметил. Цзян Чен чувствует, как щеки горят, тут же переключает внимание на свое лицо, только чтобы увидеть, как краска на нем становится ярче, перетекает на шею. Увидеть, как Лань Сичень наклоняется к нему, увидеть язык старшего, обводящий каждый хрящик на его ухе между словами, пока он шепчет: — Выполняй. Свой. Приказ. — Зубы Лань Сиченя сжимаются на мочке, оттягивают ее, и Цзян Чен думает: «Черт…» Сглатывает тяжело. Чувствует, как дрожь начинается прямо там, где рука старшего сжимает его волосы у самой кожи, бежит вниз по шее, вдоль позвоночника, прокатывается по телу до самых пальцев рук и ног, отдается в члене, снова начинающем течь. — Отведешь взгляд от зеркала хоть на мгновение — я отшлепаю тебя так, что ты еще неделю будешь вспоминать мою руку. Лань Сичень отпускает его, садится прямо за ваньиновой спиной, и Цзян Чен чувствует силу и власть, исходящую от широкоплечей фигуры старшего. Сам себе в этот момент он кажется маленьким, слишком худым, едва ли мускулистым, и это сравнение почему-то вызывает в Цзян Чене желание отдаться, подчиниться, выгнуться, чтобы этот человек брал все, что посчитает нужным взять. Гордость Ваньина тут же дает о себе знать, вырывается рыком, заставляет его челюсти сжиматься, его пальцы — впиваться в свою же ногу. Но наступать этой гордости на горло, сдаваться перед очевидной силой так приятно, что Цзян Чен делает, что ему говорят, смотрит, как старший достает сосуд с маслом из простыней. Склянка открывается с тонким звуком — Ваньин чувствует разлившийся в воздухе запах розы. Розовое масло? Серьезно? У главы ордена Лань их что, целая коллекция? Лань Сичень прижимает флакон к бедру Ваньина, там, где оно округляется, стекло холодит кожу. Масло течет по ягодице прямо в ложбинку между ними, и пальцы старшего тут же подхватывают тонкую струйку, растирают, массируя, кружат вокруг входа, слегка надавливая — не действие, но обещание действия. Цзян Чен только выдыхает тихонько, хмурится, сжимается инстинктивно. На этот раз все ощущается как-то иначе, более реально, более телесно. Ваньин сильно возбужден, но его разум чист, в отличие от прошлого раза, когда всего было так много, что ему было по сути все равно, что Лань Сичень делал с ним, лишь бы не прекращал. А сегодня волнение закручивается в его животе, переплетается с возбуждением так плотно, что Ваньин не может отличить одно от другого. — Полюбуйся только на свой зад, Цзян Чен. Сравнишь с тем, каким он станет, когда я с тобой закончу. Завораживающее зрелище, уж поверь мне, я в тот раз взгляд не мог отвести. Цзян Чен делает над собой ощутимое усилие, чтобы не зажмуриться тут же, его уши горят вместе со щеками, когда он кидает быстрый взгляд вверх. На Лань Сиченя, замершего в ожидании, пока младший посмотрит, куда сказано. И Ваньин стонет. Стонет и подчиняется, и смотрит, наконец, как изящные пальцы старшего скользят между его ягодиц, как обводят вход, блестящий от масла, сжимающийся и разжимающийся будто сам собой от желания почувствовать эти пальцы внутри. Это слишком. Это ужасно и прекрасно одновременно, и Цзян Чен не знает, что чувствовать, как реагировать, кажется, даже перестает дышать. Ему хочется скрыться и спрятаться и убежать, но вместе с этим хочется смотреть, хочется увидеть, как пальцы старшего двигаются в нем, как, затем, кое-что другое, гораздо больше, чем пальцы, возьмет его. — Вот ты и посмотрел. Не так уж и страшно, правда? — голос Лань Сиченя спокойный и радостный. Стальные нотки, звучавшие в нем, когда глава ордена Лань озвучивал свою угрозу, исчезли без следа, и этот голос окутывает Цзян Чена теплом, отдается покалыванием в ладонях и ступнях. — Такой послушный мальчик, А-Чен, мне так нравится, когда ты подчиняешься. Я сделаю тебе очень хорошо, как ты заслуживаешь. А теперь расслабься для меня. Кончик пальца старшего скользит в Цзян Чена, и тот сосредотачивается на том, чтобы дышать глубоко и ровно, пропускает длинный палец целиком, и Лань Сичень хмыкает довольно. Нет никакого смысла зажиматься сейчас. Ваньин уже знает, насколько больше то, что ему придется принять впоследствии. — Вот так, А-Чен, отлично. Палец двигается медленно внутрь и наружу, оттягивает слегка, не доставляя особенного дискомфорта, и Ваньин ерзает. Как и ранее, когда Лань Сичень ласкал его, когда эти нежные, властные руки сжимали его горло, то, что Цзян Чен видит в отражении, умножает его ощущения, придает им недостижимую ранее полноту. Ваньин думает: «Еще» — и понимает, что, кажется, сказал это вслух, когда старший хмыкает одобрительно, возвращает два пальца вместо одного на очередном толчке. Короткий, шаткий стон слетает с губ Цзян Чена, мышцы живота напрягаются, член дергается в хватке ленты. Почему ему так хорошо, думает Ваньин через туман, снова начинающий сгущаться в голове от растяжения, заполненности, от тягучего удовольствия принадлежать, заливающего каждую его мышцу. Почему так приятно чувствовать, как его тело раскрывается, расслабляется под напором этих пальцев, готовое вместить в себя больше, жаждущее получить больше? Бедра Цзян Чена двигаются непроизвольно, когда старший разводит пальцы, дрожат, когда тот сгибает и прокручивает их в нем, с легкостью находя местечко, от прикосновения к которому глаза Ваньина закатываются сами собой. Почему ему настолько хорошо, почему его тело принимает эти ласки с такой легкостью, так сладко отзывается на них? Почему даже легкая боль и жжение от растяжения не мешают, а словно подпитывают этот огонь, бушующий в самом низу живота? — Еще? — спрашивает Лань Сичень, вынимая два пальца, прикладывая три к почти тут же сжавшемуся отверстию. Ловит взгляд Ваньина в зеркале, ждет ответа. — Еще, — выдыхает Цзян Чен, и следующее слово слетает с его губ, совершенно неосознанное, пойманное лишь его слухом тогда, когда удержать его уже нет никакой возможности, — пожалуйста… Лань Сичень улыбается. И тут же хмурится, словно заметив что-то неподобающее. Свободная рука мягко прикасается к пальцам Цзян Чена, уже некоторое время впивающимся ногтями в его бедро, и старший охает тихо и нежно. — Ох, А-Чен… Так не пойдет. Никаких самоповреждений, ладно? Давай, я помогу. Ладонь старшего прохладная и успокаивающая, ложится на бедро Цзян Чена над коленкой, поглаживает кипяточно-горячую кожу ласково парой движений. Затем скользит к руке Ваньина, переплетает их пальцы, и это простое движение тут же поднимает в груди младшего целую бурю не имеющих названия чувств. Ваньин смотрит через зеркало, не может не заметить, как восхитительно это выглядит — его более смуглая кожа под нефритово-бледной кожей Лань Сиченя, большая рука старшего, обхватывающая, придерживающая ногу Цзян Чена. Пальцы другой руки Лань Сиченя возвращаются в Ваньина, двигаются медленно и глубоко, растягивая сильнее. Белая лента на члене Цзян Чена становится ощутимее с каждым новым толчком, и когда Лань Сичень посылает руку сильнее, когда входит до самых костяшек, когда прижимает большой палец к яйцам младшего, туго поджатым к телу, тот издает стон, который не оставляет от его чувства собственного достоинства и мокрого пятнышка. Цзян Чен задыхается и дрожит, кажется, слезы снова побежали по его лицу. Наслаждение, охватывающее его, настолько острое, что не получается дышать, и все становится только хуже, когда Лань Сичень сжимает руку Ваньина чуть крепче, спрашивает своим насмешливым голосом: — Думаешь, сможешь принять еще один? Ваньин не знает, сможет ли он. Ваньин знает только, что он хочет. Хочет еще один палец, хочет смотреть, как он исчезнет в нем. Выговаривает сдавленное «Д-да…» непослушными губами. Лань Сичень улыбается ему через зеркало, и о, как сильно эта улыбка бесит Цзян Чена. Ему кажется, он сделает все, лишь бы старший продолжал улыбаться так, довольно и хищно. — Ну конечно, ты сможешь. Твой зад такой жадный, открывается для меня, будто только для этого и предназначен. Я даже не сомневаюсь, что туда и вся моя рука поместится. Когда-нибудь мы попробуем. Если глава ордена Цзян захочет. Цзян Чен дрожит так сильно, что пальцы ног поджимаются судорожно. Дрожь проходит через все его тело волнами, заставляет руки неметь, и каждая волна вызывает в нем всхлип, каждая отдается в члене, текущем так сильно, что лента, обтягивающая его, уже промокла насквозь. Большой палец Лань Сиченя скользит вниз, прижимается к трем другим, и Цзян Чен смотрит, не отрываясь, смотрит совершенно добровольно, как входит и он, как его тело подстраивается, принимает четыре пальца почти без труда. — Великолепно, — шепчет старший так искренне, смотрит сверху вниз, как Ваньин сходит с ума перед ним. — Ты великолепен, А-Чен. Посмотри, лишь мой мизинец остался. Пальцы двигаются в нем еще парой мелких толчков, покидают тело, и Цзян Чен хватает воздух ртом от пустоты. Он хочет. Хочет так сильно быть заполненным снова, заполненным Лань Сиченем до конца, без остатка. Другая рука старшего расцепляется с ваньиновой, и это тоже ощущается, как потеря. У него есть совсем немного времени, пока Лань Сичень выливает больше масла на свой член, растягивает вязкое и ароматное по всей длине, пока он ложится позади Цзян Чена, обнимает его за живот, подрагивающий под ладонью. Ваньин тратит это время, чтобы рассмотреть себя, рассмотреть свой зад, покрасневший и припухший даже от одних только пальцев. Готовый. Ждущий. Бессмертные боги. Это так… Порочно. Развратно. Постыдно. И в то же время… Красиво? Чертов Лань Сичень снова был прав, думает Цзян Чен. Стон срывается с губ непроизвольно, когда старший трется о его ягодицы. Естество Лань Сиченя кажется Ваньину таким горячим, словно еще чуть-чуть, и оставит ожог. Легкий толчок, и старший скользит дальше, и каким бы распаленным и горящим Цзян Чен ни был, холодок бежит по его загривку. Сейчас. Уже сейчас, наконец… Длинный член Лань Сиченя медленно и гладко двигается между ягодиц, головка утыкается во вход, открытый и жаждущий, но проскальзывает выше, до копчика, и Цзян Чен всхлипывает, содрогается, когда ему снова отказывают в том, чего он так сильно хочет, в чем практически нуждается прямо сейчас. Цзян Чену хочется выругаться, хочется потребовать, гавкнуть на старшего, как он привык, но то, что вырывается у него вместо этого, звучит совсем по-другому. Шаткое, тихое на грани слышимости «Прошу» — и Лань Сичень усмехается тепло, трется носом о мягкое местечко у Ваньина за ухом. — Мне так нравится, когда глава ордена Цзян нетерпеливый, так сильно хочет почувствовать меня. Разве я могу отказать, когда он просит так вежливо? И когда головка, наконец, — наконец — входит в него, растянутого так хорошо, почти без усилий, Цзян Чен скулит так, будто никогда и не слышал слов «честь» и «достоинство». Лань Сичень входит в него медленно. Так медленно. Цзян Чен смотрит, не отрываясь, как член исчезает в нем фэнь за фэнем, чувствует, как мышцы расходятся, расслабляются, чтобы принять чужое естество. То ли из-за позы, то ли из-за того, что сейчас Цзян Чен чувствует все так четко, член Лань Сиченя кажется ему даже больше, чем в прошлый раз, длинный и толстый. Боль от растяжения вмешивается в удовольствие, накатывающее на Ваньина, получающего то, чего так жаждал, придает ему новую грань — острота клинка, завернутого в шелк, легкая горечь в сладости чая. Цзян Чен смотрит на себя в зеркало и не понимает, что видит. Неужели это он сам здесь, неужели это его тело умеет, может так, растягиваться и открываться перед кем-то, для кого-то? Все кажется нереальным, но одновременно реальным чересчур, и Цзян Чен может только принять эту новую реальность, отдаться ей. — А-Чен, ты смотришь? — мурчит Лань Сичень, голос отдается вибрацией у Ваньина на шее, заставляет мурашки бежать по плечам. — Д-да. — Хороший мальчик. Нравится? — Да… Лань Сичень улыбается. Цзян Чен не видит эту чертову улыбку, но слышит ее, чувствует кожей, ощущает ее в том, как пальцы старшего сжимаются на его боку, как его член входит глубже сразу на пару цуней, почти до конца. Еще один мелкий толчок, и Лань Сичень в нем целиком, прижат к Ваньину так близко, как только физически возможно. Цзян Чен чувствует, как дрожит, как рука старшего стекает с его бока, снова располагается в самом низу живота, надавливает посильнее. Как губы Лань Сиченя целуют плечо — короткие, шаткие выдохи обжигают Цзян Чена, показывают ему, какое нетерпение и желание скрываются за всей этой ланьской выдержкой и невозмутимостью. И все же мгновения тянутся одно за одним, и Цзян Чен ерзает, ноет жалобно. Его тело требует движения, но Лань Сиченю, кажется, комфортно и просто так. То, что казалось подаренной старшим возможностью привыкнуть, превращается в еще одну пытку ожиданием, и Ваньин не выдерживает, ломается в очередной раз, всхлипывает, выдавливая новое тихое, позорное «Пожалуйста…» — Мм? — зубы Лань Сиченя скользят по плечу Цзян Чена, прикусывают мягко у самой шеи. — Пожалуйста что? — Пожалуйста, Лань Хуань, двигайся… Имя срывается с губ Цзян Чена само собой, и, бессмертные боги, неизвестно, кто из мужчин удивлен этим больше. Лань Сичень вырывается из оцепенения первым, смеется изумленно и сладко. — Лань Хуань готов сделать все, что Цзян Чен попросит, — воркует старший, выходит из Ваньина почти целиком, чтобы снова погрузиться обратно, мучительно, восхитительно медленно. Удовольствие растекается по всему телу Цзян Чена, искрится короткими вспышками, и он сжимает зубы, жмурится, прячет свое смущение в стоне. Ему так хорошо, так много, так полно, совершенно недостаточно. Но Лань Сичень, кажется, сжалился над ним на этот раз, не останавливается больше, двигается в Ваньине длинно и тягуче и глубоко. — Поставь ногу мне на бедро, если устал держать, — мурчит в самое ухо, и Цзян Чен соглашается словно бы в полусне, скользит ступней по длинному мускулистому бедру. Освободившаяся рука тут же вцепляется в простыни снова, сжимает их так, словно это может помочь. Лань Сичень не останавливается, но и не ускоряется, просто двигается и двигается в этом сводящем с ума темпе. Цзян Чену кажется, что воздух в комнате стал липким, как мед, что его кровь такая же густая, что даже бешено бьющееся сердце не в силах ее разогнать. Член старшего прокатывается по нужному местечку в Ваньине дважды на каждом толчке — на движении внутрь и наружу, заливает, кажется, самые кости Цзян Чена бурлящей лавой. Цзян Чену хочется, чтобы Лань Сичень брал его, как в прошлый раз, быстро, грубо, безжалостно, чтобы количество и мощь ощущений не давали сосредоточиться, потому что сейчас он чувствует все, и эта невыносимо сладкая пытка чересчур… слишком… Медленные движения заставляют каждый крошечный участок его тела дрожать и петь, пальцы на ногах — поджиматься, горло — издавать недостойные, непристойные звуки на каждом судорожном вдохе и выдохе, член — напрягаться и дергаться, изливая еще больше смазки. Цзян Чену кажется, что он больше не выдержит, не справится, не сможет, но Лань Сичень останавливается снова, замирает глубоко внутри, и о, как Ваньин стонет. Захлебывается своим «Нет», вырывающимся из губ неосознанно, пока он трясется и бьется в сильных руках. Ладонь старшего скользит неторопливо по телу Цзян Чена, проходится по самым чувствительным местам — по ямке между ключицами, все еще такому раздразненному соску, впадинке пупка, бедренной косточке — пока не достигает ягодиц, пока Цзян Чен не видит — не чувствует — как пальцы Лань Сиченя обводят его член в месте их соединения, там, где Ваньин растянут широко вокруг него, там, где тело младшего сжимает его естество так крепко. — Глава ордена Цзян хотел бы о чем-то попросить меня? И Цзян Чен всхлипывает. Всхлипывает и не может найти слов, найти в себе сил произнести вслух, рассказать Лань Сиченю о том, что он хочет. Как он хочет. — Я… я… — А-Чен хотел бы, чтобы я взял его как-то по-другому? — Да… Слезы бегут из глаз Цзян Чена неконтролируемо, неудержимо, и Лань Сичень хмычет ему в шею успокаивающе, рука бежит по всей длине ваньиновой ноги, гладит так ласково. Пальцы смыкаются вокруг тонкой лодыжки, обводят выступающие косточки дразняще. — Как? — Как… как в прошлый раз… — выдавливает из себя Цзян Чен и горит, бессмертные боги, как же он горит. — О, — отвечает Лань Сичень, спокойно и весело. — Я понимаю. Очень хорошо, Цзян Чен, я дам тебе то, чего ты так хочешь. И вот, глава ордена Лань берется за него всерьез. Пара осторожных толчков посильнее на пробу, и — наконец-то — глубоко, быстро, мощно, абсолютно немилосердно, именно так, как снилось Ваньину столько раз за несколько месяцев между их встречами. Милосердие — награда для слабых, а Лань Сичень восхвалял силу Цзян Чена достаточно много раз, чтобы у того не осталось в ней никаких сомнений. Не милосердие нужно ему, а именно то, что старший дает — и забирает. Паче чаяния, даже безжалостный ритм не приносит Цзян Чену желанного забытья. Все пять его чувств в агонии, сигналы от них смешиваются, но каждый при этом ощущается так безысходно отчетливо. Вкус — кровь из прокушенной губы. Цзян Чен даже не помнит, когда зубы прорвали кожу. Слух — влажное хлюпанье масла и сиченевой смазки, наполняющее комнату на каждом толчке. Тихие выдохи старшего, едва ли несущие в себе звук — и стоны Ваньина, бесстыдные, громкие, разнузданные, ничем не прикрытое заявление его блаженства. Обоняние — запах розы от масла, смешанный с порочными, грязными, великолепными запахами их совокупления, их пота, их влаги. Зрение — эта картинка в зеркале, на которую Цзян Чен так боялся взглянуть, но теперь не может перестать, не может не смотреть. И, конечно же, осязание — Лань Сичень, двигающийся в нем, берущий его с такой легкостью, его рука, скользящая по телу, опять и опять проходящаяся по нужным местам, притягивающая к себе, удерживающая на месте. Мышцы бедра старшего, ходящие под ваньиновой ступней, напрягающиеся и расслабляющиеся в ритм движений. Сам Цзян Чен, возбужденный до предела, заласканный, распаленный, все более податливый с каждым движением, выгибается навстречу вторжению, насаживается самостоятельно. Единственное, что мешает Ваньину отдаться этим ощущениям, полностью утонуть в их обжигающе горячих водах — чертова лента, которая теперь чувствуется как следует. Перевязанный член пульсирует, гиперчувствительный, даже непреднамеренное трение о ваньинов живот или о грубые простыни кровати отзывается во всем теле Цзян Чена искрами Цзыдяня. Но даже без прикосновений к его естеству удовольствие захлестывает Ваньина, обволакивает снаружи, вырывается изнутри, течет в его венах вместо крови. Ему кажется, он вдыхает и выдыхает его, абсолютное блаженство, ему кажется, еще пара толчков вглубь, пара ударов в нужную точку внутри, пара дразнящих движений руки Лань Сиченя, и он пропадет, закончится, рассыплется на тысячи мелких кусочков, и Цзян Чен хочет. Какая-то часть сознания Ваньина, еще могущая формулировать связные мысли, вспоминает, что он должен предупредить старшего, потому что в прошлый раз… В прошлый раз… Даже этой части сознания Цзян Чен запрещает думать об этом как об «испрашивании разрешения». — Я… я, возможно… уже… сейчас… — выдыхает между толчками, между стонами, но Лань Сичень только смеется, мучитель. — Не волнуйся об этом, Цзян Чен. Не волноваться?.. Значит ли это, что он может?.. Толчки старшего становятся будто еще более грубыми, еще более точными, сильными, быстрыми. Наслаждение в теле Ваньина взбирается выше и выше, но не может завершиться, накатывает волна за волной и не может перелиться через край. Еще одно движение, единственное прикосновение, и… Лань Сичень стонет низко и протяжно в шею младшего, вгрызается ему в плечо, и Цзян Чен думает, что вот оно, решающая точка, но… Ничего не происходит, и Ваньин понимает с ужасом, что не может. Не может кончить. — Что?.. — Я же сказал, ты поймешь назначение ленты, — Лань Сичень толкается резче, замирает глубоко внутри Ваньина, и стон, который издает младший, похож, скорее, на вой. — Так ты точно не кончишь слишком быстро. Смотри, ты не кончишь, даже если я сделаю так. Палец старшего скользит по нижней стороне ваньинового сверхчувствительного естества, ноготь подцепляет уздечку, и Цзян Чен всхлипывает. Пальцы ног поджимаются, царапают сиченево бедро, член дергается, наслаждение взвинчивается еще на ступень, до каких-то совершенно невиданных высот, оставляя Ваньина бьющимся, плачущим, дрожащим. И больше ничего. — Только когда я скажу, А-Чен. Тогда и только тогда. Я знаю, ты справишься. Давай-ка переляжем. Лань Сичень выходит целиком, и Цзян Чен хватает воздух ртом. Сильные руки переворачивают его на спину, крепко берут за лодыжки, двигают головой к краю футона, пока она не свисает, пока длинные волосы младшего не стекают на пол, а прямо напротив лица Ваньина… Цзян Чен жмурится в то самое мгновение, когда осознание достигает его затуманенного разума, но сверху тут же слышится голос, строгий, хоть и слегка сбившийся от движений, от возбуждения. — Открой глаза. Цзян Чен мотает головой, скулит и задыхается. Он не сможет, это слишком, он не сможет. Почему-то теперь посмотреть на свое лицо кажется ему гораздо более стыдным, чем туда, где двигался Лань Сичень. — Цзян Чен. — Нет! Звонкий шлепок тяжелой рукой, и жар растекается по ягодице. — Я сказал тебе открыть глаза и смотреть на себя. Ты не понял приказ? Еще шлепок. Цзян Чен чувствует, как унижение заставляет его перевязанный член пульсировать отчетливее, практически болезненно, как смазки на животе становится столько, что она стекает по боку от движений. — Я… я понял… — Выполняй. Цзян Чен чувствует, как его бедра приподнимают, как колени сжимают талию старшего, и распахивает глаза в тот самый момент, когда Лань Сичень толкается обратно. Цзян Чен смотрит — не может не смотреть — как его рот раскрывается в крике, как глаза закатываются сами собой от интенсивности ощущений, от невероятно точного угла. Цзян Чен смотрит. И не узнает этого человека в отражении, румяного, кажется, до самой груди, с глуповатым выражением неприкрытого блаженства на лице, с потеками слез на щеках. Ритм толчков Лань Сиченя становится все более безжалостным, и Ваньин даже не пытается угнаться за ним. Движения прокатывают его по кровати, но руки сжимаются на бедрах, возвращают на место, заставляют насаживаться на член на всю длину каждый раз. Цзян Чен смотрит на себя, и ему кажется, что даже лента не сможет удержать его, не сможет помешать ему, когда голос старшего раздается словно внутри его головы: — Хочешь кончить, А-Чен? Ваньин всхлипывает. Его собственный голос вырывается хрипом, такой сломленный, такой умоляющий: — Да… Да, пожалуйста, пожалуйста… — Назови меня по имени еще раз. — Лань Хуань, — выдыхает Цзян Чен, и старший рычит. — Да… Лань Сичень развязывает ленту, ни на секунду не прекращая двигаться, прижимает член Ваньина ладонью к его животу, и Цзян Чен взрывается, губы, как молитву, выговаривают только это, одно-единственное имя: — Лань Хуань, Лань Хуань, Лань Хуань… Наслаждение обрушивается на Цзян Чена, так долго сдерживаемое, и на этот раз его сознание не позволяет ему отключиться. Он чувствует каждую секунду, каждый малейший участок своего тела так отчетливо, что, кажется, вообще перестает существовать, одновременно, именно в эти мгновения, наконец, существуя по-настоящему… Через какое-то неопределимое количество времени Цзян Чен открывает глаза, которые не помнит, когда закрыл. Приподнимает голову, тяжелую и легкую одновременно, чтобы увидеть Лань Сиченя, упирающегося руками в кровать по обе стороны от тела младшего, дышащего медленно, но тяжело и шумно. Лань Сичень — Лань Хуань — поднимает голову тоже. Встречается взглядом с Цзян Ченом. Улыбается. И в кои-то веки эта улыбка не вызывает у Ваньина никакой ярости, никакого гнева, а только лишь желание улыбнуться в ответ. — Я обещал показать тебе еще кое-что, А-Чен. Старший выходит с тихим вздохом, и Ваньин ахает тоже, мурашится от осознания, что Лань Сичень все еще был в нем. Руки сильные, нежные, осторожные — о, Цзян Чен знает, насколько беспощадно жестокими они могут быть, — подтягивают его ближе, разворачивают обратно к зеркалу. Снова укладывают на бок, снова поднимают его верхнюю ногу. — Смотри, я кончил из-за тебя, из-за того, как ты сжимался вокруг меня. У Цзян Чена больше нет сил сопротивляться, и он смотрит без возражений. Смотрит на свой зад, открытый, растраханный, с вытекающим семенем Лань Сиченя, которое пальцы старшего собирают заботливо, заталкивают обратно. Почему-то эта картинка не вызывает в нем отторжения. Не вызывает вопросов. Не вызывает даже стыда. Наверное, потому что Цзян Чен сейчас чувствует себя именно так. Поэтому Ваньин только ноет от прикосновения, отпихивает руку старшего вымотанно, устало. Тот только смеется коротко, отпускает Цзян Чена, укладывает на спину. — Ну все, все, не трогаю больше. Полежи так, я сейчас вернусь. Лань Сичень наклоняется, оставляя нежный поцелуй на виске младшего — касание, длящееся на пару крошечных мгновений дольше, чем требуется. Встает с кровати, уходит куда-то. Цзян Чен далек от его обычного посткоитального обморока, но весь огромный мир словно живет вокруг него, никак его не затрагивая. Словно его пустому и звенящему сознанию слишком сложно реагировать на события, происходящие вокруг. Поэтому Ваньин просто лежит. Лежит и дышит, пока Лань Сичень ходит вокруг в своих небрежно запахнутых нижних одеждах, пока приносит лоханку с прохладной водой, пока вытирает Цзян Чена мягкой тряпочкой — живот, член, бедра, между бедер. Пока старший делает что-то еще, какие-то действия, слишком сложные для ваньиновского восприятия. Цзян Чен полностью приходит в себя только когда понимает, что горячая вода окутывает его тело. Его спина снова прижата к груди Лань Сиченя, его голова у старшего на плече. — Ты в порядке? — говорит Лань Сичень, и вибрации его голоса отдаются Цзян Чену в грудь, заставляют его сердце странно трепетать. Исключительно телесная реакция. Ничего кроме. Цзян Чен в этом уверен. — Выглядишь… заезженно. — Интересно, — отвечает Цзян Чен, радуется, что его язвительность, кажется, вернулась к нему, — кто же меня заездил. Лань Сичень смеется, и, видят боги, Цзян Чен бы двинул ему локтем под ребра, если бы не был так блаженно расслаблен. Когда они вообще успели перейти от подчеркнутого официоза к этим непринужденным разговорам? Когда он назвал старшего по первому имени? Или когда тот вот уже второй раз кончил в него? — Ох, глава ордена Цзян. Ты был так хорош сегодня. Я все еще должен наказать тебя, впрочем. Цзян Чен фыркает, отворачивается. Хорошо, что Лань Сичень не видит его лица. Щеки, наверное, снова зарделись. — В следующий раз, — бурчит едва слышно. — В следующий раз, — радостно соглашается Лань Сичень. Они сидят в бочке, пока вода не остывает. Старший вытирает Цзян Чена сам, пресекая любые возражения, кутает в свои собственные чистые нижние одеяния, в которых Ваньин тонет, снова ощущая себя таким маленьким. Цзян Чен чувствует что-то от осознания, что воду для его ванны натаскал и нагрел лично сам благородный и почтенный Цзэу-Цзюнь. Непонятное, но приятное. Перед тем, как Ваньин засыпает, они лежат на боку, смотрят друг на друга. И заглядывая в эти теплые, медовые глаза, наполненные чем-то неопределимым, Цзян Чен обещает себе, что попросит свой поцелуй. Обязательно попросит. В следующий раз.