Лапта с последствиями

— Лапта-а-а! — визжит Коля, взмахивая деревянной дощечкой, непонятно как оказавшейся дома у одного из его друзей. «Да у него батя физрук» — выяснится чуть позже, уже в приёмном покое. — Ваня, давай, мяч подкинь, я ударю! Ваня не уверен, что стоит так размахивать руками человеку со сломанным локтем, но друг выглядит по-настоящему воодушевлённым своей идеей, покручивая ручку лапты в ладони. В чат летит смех капсом и поддерживающее «давай», на фоне играет «у меня нет проблем, кроме моей башки», а Ваня кидает вверх зелёный мячик, стараясь не задеть потолок. Стоящий к нему боком Коля замахивается битой, словно мухобойкой, и с громким нечленораздельным воплем отбивает тот о стену. Кажется, ему весело, как и зрителям, и его здоровая рука вполне справляется. Бессмертных мягко улыбается, посмеивается и закидывает руки за голову, поворачиваясь на стуле, чтобы почитать один из донатов. Он успевает заметить что-то неоновое рядом со своим носом в последнюю секунду, машинально стараясь прикрыть лицо руками, но уже не успевает. Сначала даже не больно. — Ай блять, Коля..! — скорее от неожиданности. Он откидывается назад, хватаясь за правый глаз, и по инерции отодвигается вместе с компьютерным креслом из кадра. Пару секунд Коля тупо стоит, кидая взгляд то на экран, то на шипящего от боли друга. — Блять, ебать, патлатый… — охуевше щебечет, подходя к нему. — Ну ты чего, чел? Ему не отвечают. — Больно? Больно?! — с нажимом. — Куда попало? Всё норм? У Вани перед глазом будто вспышка пролетела. Он даже и не понял сначала, что это был именно мяч — показалось, будто его ударило молнией. Прямо в лицо. У него в голове сплошные «пиздец», «больно» и «пиздец больно», ещё и пульсирующий зрачок, кажется, вытекает. — Да сука, дай посмотрю! — Некоглай торопливо отодвигает его руку, рассматривая покрасневший нос. Закрытый глаз со слипшимися от выступивших слёз ресницами доверия не вызывает. — Ты его открыть можешь? Ваня пытается, но вся область вокруг пострадавшего органа распухла, мешая потянуть веко наверх. Одновременно и чешется, и горячо, и страшно — вдруг он ослепнет на один глаз? Всё, что видно правым — размытое и кривое. — Пиздец, мне кажется, он сейчас вытечет. Коля закусывает губу, кидается к компьютеру, чтобы смутно объяснить зрителям трансляции, что всё нормально, но пора бы и заканчивать. Чат негодует. Одна половина смеётся, не понимая паники, вторая — паникует вопросительно. Они спешно одеваются. Сначала стоят в пробке до больницы, потом в очереди в приёмном покое; Коля звонит Серёже и просит приехать, начиная разговор с угрожающего и неопределённого «кое-что случилось, Ванёк в больнице». Ваня держится за глаз, стараясь теплом ладони согреть, как бы убаюкать боль, но глаз только опухает и отзывается ноющим покалыванием на любое неосторожное прикосновение. А рядом куча людей, у которых всё ещё хуже, и это отнюдь не подбадривает. Проходит больше получаса. В отделение врывается Серёжа — запыхавшийся, в расстёгнутой куртке и с бутылкой воды в руках. Проходится широко раскрытыми глазами по всем присутствующим и выцепляет из толпы высокую фигуру Вани. — Что случилось? — кричит, когда до Бессмертных ещё пару метров остается. Коля останавливает его, резко дёргая за рукав: — Да вот, там, это, хуйня такая получилась случайно, что Ваньку в глаз прилетело мячом. Жить будет, спокуха. Серёжа снимает с Вани куртку и поправляет на нём рубашку. Ваня тихонько здоровается, стесняясь пронзительного, будто в душу, взгляда. Коля его так не смущал. Чуть позже он сидит на одной из старых скрипящих лавок, опустив голову, и придерживает свою щёку, словно она может съехать вместе с расползающимся синяком под глазом. Долго. Уже вечереет. Коля давно уехал — по делам, а рядом взволнованный усталый Серёжа, который аккуратно гладит по голове. Ване под тёплой рукой в волосах гораздо спокойнее, пусть он от Пешкова и отворачивается, не желая показывать подбитый глаз. Стыдно немного, что он сидит тут, заплаканный, как школьница, которую за косичку дёрнули, и бледный, когда под боком Серёжа, выглядящий так, словно с картины сошёл, пусть он и заебанный. — Ещё болит? — спрашивает, заглядывая в лицо. Ваня кивает, склоняясь ниже. — Дай посмотрю. Бессмертных лениво отталкивает руки, тянущиеся к его лицу, но всё же сдаётся, когда видит строгий Серёжин взгляд. Злить его ещё больше не хочется — он и так какой-то изнурённый. — Ну ничего, до свадьбы заживёт, — Пешков улыбается криво и целует в уголок губ, сжимая Ванины щёки в ладонях. Ваня дёргается, боясь, как бы их не увидели. Никто не смотрит. Через полчаса их вызывают в кабинет, сразу после молодого мужчины, у которого подозрение на перелом пальца. Ване страшно. Врач говорит, что за пару недель пройдёт — Ваня в ужасе. С глазом ничего серьёзного, но стримить с заплывшим и сине-фиолетовым — звучит, как приговор. Не стримить так долго — вариант ещё хуже. Серёжа смотрит расстроенно. Гладит по плечу и поджимает губы, когда Бессмертных сбрасывает его руку, уносясь вперёд. В узком кабинете на первом этаже старшему протирают глаз чем-то вонючим и промакивают ваткой. Оттуда он выходит похожим на пирата — с белой повязкой на правом глазу, прикрывающей фингал. Пешков шутит много, пытаясь поднять настроение, но Ваня только хмурится, пересчитывая взглядом плитки на полу. Ему не понравилось отражение, которое он увидел в зеркале в кабинете врача. Он думает о собственной неестественности, даже пока едет домой на такси — в окне отражается неприглядность. Таксист подпевает радио. Дома Ваня избегает зеркал — слава богу, их всего два. Мама приезжает в один из дней, когда он бездумно валяется на кровати, и гладит по плечу, успокаивая. Говорит наполовину шутливо: «вот и первая драка». Ване не весело — он не привык ощущать себя некрасивым, стоя у зеркала. Не привык смотреть на своё лицо с отвращением. До этого у него было обычное лицо — приятное, с родинками, и носом, слегка приплюснутым, а теперь у него глаз, похожий на финик, и синеющий фингал, закрытый повязкой (которую ещё и менять надо каждые сутки). С ней неудобно, без неё — неприятно. Ваня не хочет даже думать о том, как со стороны смотрятся покрасневшие, кажется, навечно, капилляры. Он и до этого сидел дома неделями, выходя только в магазин во дворе за продуктами, но теперь, делая это со своим ранением, он чувствует себя запертым. Тут же хочется выйти — давно не гулял по району, даже до метро не доходил. Хочется сразу же съездить в театр, хотя Ваня никогда их не посещал. Хочется на ВДНХ и к Кремлю. Просто сердце наружу просится, а глаз намекает оставаться дома. На четвёртый день Ваниной хандры Серёжа выбирает тяжёлую артиллерию — звонит. На сообщения ему всё равно не отвечают. — Ванюшка, а ты чего дома залёг? Не боишься к дивану прилипнуть? — Ваня слышит в голосе из трубки веселье и немного волнения. — Лучше приезжай ко мне. — Я никуда не поеду, Серёжа. — Почему? — Я так из дома не выйду, — отрезает Бессмертных. — Почему-у? — Пешков звучит расстроенно. Тянет, уговаривая. Знает же, что может бесконечно давить Ване на жалость — и надавит, как и всегда. — Да потому что я циклоп. Уродливый. Красноглазый. Серёжа смеётся, называя его истеричкой. Ване, вообще-то, обидно. — Не психую я, не смейся. Я абсолютно серьезно говорю. Кудрявый громко вздыхает, никак не комментируя. Ваня слышит во вздохе упрёк: — Это выглядит по-уебски. Меня как будто ограбили и избили. — Ну и ассоциации у тебя, Ванюша… — Серёжа снова замолкает. — Нормальные у меня ассоциации. Пешков начинает уговаривать усерднее, предлагая Ване чудесное времяпровождение вдвоём. Ваня, если честно, не против, но его глаз — точно да. Он ему диктует условия, он его дома и оставляет. И так перед людьми стыдно появляться: перед прохожими, перед подписчиками, а тут ещё и Серёжа нарисовывается — под его взглядом оказаться покалеченным одноглазым хочется ещё меньше. Бессмертных чувствует потребность быть перед ним получше, покрасивее. А не с фингалом на половину ебала. «Лицо со шрамом» — не самый любимый Серёжин фильм. — Ты достал меня, Жожо. Хватит. Потом поговорим, — а на самом деле Ване хочется под его тёплое крылышко — заботливое и уже родным ставшее. Просто позориться перед любимым человеком — не вариант. Но Серёжа сам всё решает. Присылает кучу сообщений везде, одного содержания: «Жду тебя у себя, любимый Ванюша. Уже вызвал тебе такси, так что давай, ищи лучшую свою толстовку, надевай самые лучшие треники и лети ко мне. Возражения не принимаются, с меня уже деньги списались». И пусть деньги не списались, и пусть даже Ваня об этом знает прекрасно, он всё равно одевается, недовольно осматривая своё отражение перед выходом, и садится в такси. Серёжа пишет: «едешь?». Ваня отвечает: «да». Тот обещает, что ему станет лучше. Дома у Серёжи припекает душевностью — Ване нравится. У него самого квартира старая, плохо отапливаемая, а у Пешкова — джунгли посреди холодной России. Кудрявый встречает у лифта с поцелуем и смешками. Ване приятно, но немного страшновато. — Давай на балкон, там красивее. Ваня вздыхает. Успокаивает себя — никто их с пятого этажа не увидит, да и глаз под повязкой. Это не так уж и уродливо, если скрыть под отросшей чёлкой. Главное, чтоб её ветром не сдувало. На балконе чуть прохладно. Круглый столик, — Ваня улыбается, вспоминая их стрим-свидание — накрытый хрустящей скатертью, корзиночка с яблоками и мандаринами, сырная нарезка и пухлая бутылочка чачи. — Сейчас, я ещё рюмки принесу, — Серёжа нервно возвращается в комнату, чуть задевая стул. Ваня чувствует, как слабеют коленки, перенимает чужое волнение. — Ты садись, садись. Бессмертных усаживается, только когда его мягко за плечи вниз тянут. Ноги послушно подгибаются. Стул скрипит. Серёжа устраивается напротив — смотрит внимательно и тепло, а Ваня всё не видит в нём неприязни — это успокаивает. — Это свидание? — спрашивает, забирая из тарелки кусочек сыра. — Я пить не буду. — Это почему? — Ты меня напоишь и, — он сбивается, понимая, что продолжить стесняется. — И мало ли, что сделаешь… Серёжа смеётся. Его румяные щёки полнеют от улыбки, Ваня не может не улыбнуться в ответ. — Может и сделаю… А в итоге Ваня всё же пьёт. Пешков говорит, мол, отказывать хозяину дома неприлично, поэтому приходится послушаться. Чача согревает с ног до головы, разливаясь по телу приятным теплом. Вместе с алкоголем приходит и слабость, и вялость. И лень. Они с Серёжей просто разговаривают. Тот всё комплименты вкидывает, пусть Ваня и просит его не врать. Кудрявый держит в ладонях его руку и рассказывает старый бородатый анекдот. Пинает его ногами иногда, сбивая с мысли, и накладывает сыра в его тарелку, как мамочка. Ваня млеет потихоньку. Расслабляется. Спустя час они встают, прислоняясь к перилам. Смотрят вперёд. Серёжа обхватывает руками и прижимает к своей груди, слегка покачивая из стороны в сторону. Ваня улыбается счастливо-счастливо, не пряча покрасневшие щёки. — Ну, что? Лучше? И сразу становится. Бессмертных льнёт ближе, согреваясь посреди вечерней свежести. Сумерки накатывают всё сильнее, прохладнее с каждой минутой, а они обнимаются и смотрят на дом напротив — как там огоньки зажигаются, как мелькают люди в окнах. Закат красивый, жаль, его почти не видно за многоэтажками. — Угу, — Серёжа целует в макушку, мажет губами по лбу и щекам, трётся носом о короткие волоски за ушами. Они переходят с балкона в спальню — Ване давно не было так хорошо. Он чувствует себя пьяным от двух рюмок, слегка покачивается на длинных ногах, скользя испачканными носками по ламинату. Серёжа посмеивается с неловких движений, пока ходит туда-сюда, стаскивая грязную посуду на кухню. — Тебе ничего, что я циклоп? — спрашивает умиротворённо, падая на Серёжину кровать. Тот пристраивается рядом, обнимая за бёдра и подвигая ближе к себе. Ваня хихикает ему в шею, опаляя горячим виноградным дыханием. Ему нравится, что с компьютера тихо играют Битлы. Ему хочется, если честно, залезть на Серёжу сверху и уснуть на нём, в тепле крепких рук, что по спине ласково поглаживают. Ему удобно в объятиях — он словно полено в камине, которое греется в огненных искрах. Хорошо до изнеженной дрожи. Тепло, но не обжигающе. На губах всё ещё ощущается сладковатый привкус чачи. А ведь он пить не собирался. — В каком месте ты циклоп, идиот? — Пешков щиплет его за бок, заставляя охнуть, и снова укладывает руки на худую спину. — Ты красивый очень. Даже если травмированный немного. — В ней неудобно, — невпопад жалуется Ваня, под повязкой у которого глаз ощущается противно-мокрым. Он чувствует на себе внимательный Серёжин взгляд и не может сдержать по-детски искреннее хихиканье, вызванное в нём алкоголем и атмосферой. Ему так нравится Серёжа. Он иногда с восторгом об этом задумывается. Он такой добрый. — Тогда сними, — и тот сам лезет руками к лицу, чуть отодвигаясь. Аккуратно, трепетно даже, сдвигает чёлку в бок большим пальцем. Тянет на себя маленькие кусочки пластыря, которыми повязка к лицу приклеена; Ваня жмурится, слегка боязливо. Моргает часто, когда Серёжа заканчивает и кладёт влажную ткань на прикроватную тумбочку. Глаз слепит с непривычки. — Какой же ты кот, Ванюша, — Пешков целует едва-едва, задерживаясь горячими губами на не менее горячей щеке. Ваня застывает, сходясь полностью только в этом нежном касании. Хочется остаться в моменте навсегда, раскурить его на перемотку, как в сломанной кассете. — Красивый. — По сравнению с тобой… — он не успевает договорить, Серёжа наконец прижимается к его губам, затыкая. Ваня под любящим взглядом чувствует себя идеальным.