Не смотри в глаза безумию — они пылают чистотой

Солнечные лучи наконец раскрашивают его черные волосы и холодные серые глаза, переливаясь золотистым теплом, наполняя жизнью. Так красиво. И так хочется нарисовать, сфотографировать. Запечатлеть. Сережа смотрит, не моргая, до рези в глазах. Кажется, с каждым тихим вдохом, с каждой секундой жадного созерцания грудь наполняет странная тяжесть, и еще немного, еще мгновение — случится что-то страшное. Чудовищное. Это испортит момент. Серый цепляется немеющими пальцами за край свитера и задерживает дыхание. Олег смотрит на гладь воды. От влаги Финского залива его привычный шухер на голове складывается красивыми волнами, вторящими морским. Вечно нахмуренные брови расслаблены, он слегка щурится от солнечных бликов, но впервые вне их тайных мест, вне защитного кокона их одеял, он выглядит таким умиротворенным. Полным покоя. Это тоже красиво. И даже важнее блеска его волос, контуров лица и цвета глаз. Это делает его красивым целиком. Свет будто льется сквозь всё его тело, преломляясь на гранях где-то в глубине, отражается, сияет как в кристаллах. Изнутри наружу. Сережа так фокусируется на своем внезапном осознании, что только из-за резко переменившегося лица Олега, заострившего тревожным изломом мгновение назад спокойную гладь, замечает, что сам неловко сидит на острых камнях, завалившись. Надо же. Упал, засмотревшись. Какая нелепость. Горячие руки тут же щупают лоб, сжимают запястья, заставляя ощутить ватное тело и гудящую голову. — ...Серый, Серый, ты как? Я даже не заметил как ты подошёл, только услышал странный хрип, а ты тут уже лежишь, ты как себя чувствуешь? Марину Степановну позвать? Воды? Тебя поднять? Или потусим пока так? Олег наклоняется ближе, уже не на шутку испуганный молчанием и странным выражением на бледном лице, настолько белом, что редкие блеклые веснушки сейчас проступают копотью. Сережа же кое как цепляется непослушными пальцами в ответ, пытаясь показать, что все с ним хорошо, не помирает. Он все еще очарован моментом, зачарован осознанием того, что один человек может сиять ярче самого ценного минерала, греть больше солнца, нежить мягче озерной летней воды. Являть в себе целый мир. Для него. Только для него. И он рядом, совсем близко, наклоняется, заслоняя собой и воду, и небо, но это не страшно, впервые, это лишь успокаивает. Сережа слепо тянется к размытым контурам лица, в бесконтрольном желании коснуться, в груди начинает тянуть, но тут его рука касается чего-то шершавого и ....не живого, как известняк или кора. Слепо моргая, он пытается прогнать муть, в итоге догадавшись, зло стирает слезы и замирает. Над ним нависает Олег, другой, взрослый, щетина такая густая, а взгляд больше не полон света и беспокойства. Он уверено протягивает руку и слабо ведет прохладными пальцами по скуле, убирая лохматую рыжую челку назад, но в этом касании нет бережности, Сережа у его ног ощущает себя скорее вещью, собственностью, что проверяют на товарный вид. — Олег...Олег? Олег! В первый раз выходит не громче хриплого шепота — резкий переход — контраст чувств ошеломляет, горечью расползаясь во рту, мешая ворочать языком. Второй раз получается мольбой. Ответ — боль от резкой хватки за волосы сзади и кровавыми бритвами блестящие глаза. Острая ухмылка. Он будто наслаждается всем этим, его непониманием, его дискомфортом и отчаянием. Третий раз он уже не скулит, почти орет, все что остается, это выть и цепляться за штанины, надеясь дозваться. Шею и плечи выламывает от неудобной позы, но это не так важно как нарастающий холод внутри и оглушительный звон — все будто рушится, разлетаясь на тысячи мелких осколков. А может только он сам. «никакого Олега здесь нет» Шипение просачивается отовсюду сквозь крошево мироздания, заполняя, отравляя чувства, но давая удивительную ясность осознания. Это — не Олег. Это его противоположность. Он никогда не был с ним груб. Даже по делу. Невыносил растительность на лице и всегда тщательно сбривал. Всегда опускался на уровень глаз, чтобы успокоить кого-то. Он так не ухмылялся, предвкушающе и холодно. Он лелеял волосы Разумовского даже больше его самого, помогая их расчесывать в самые смурные дни, когда хандра отнимала все силы.

Он его так любил.

Он его любил!

ОН. ЕГО. ЛЮБИЛ.

Такая простая, но отчего-то забытая истина, теперь кажется до смешного простой и естественной. Он начинает смеятся, захлебываться этим чувством абсолютного знания, дающего такую силу, такой покой. Он смеется пока у него не начинает идти кровь изо рта. Олег падает на колени, запыленный ветрами пустыни, его загрубевшие пальцы, замаранные въевшейся грязью, мягко касаются шеи и щеки. Теперь он — медленно остывающий камень, отдающий последнее тепло, впитанное за день под палящим солнцем Сирии. Мертвенные губы белеют на фоне загорелого лица. Они что-то шепчат. Что-то очень важное. Сережа подается вперед и раскрашивает их своей кровью, смачивая сухую гладь рта, заполняя собой. Может, если влить всю кровь, все силы, он оживет? Мысль ударяет так сильно, накатывая девятым валом, накрывая с головой. Все растворяется во багровой тьме, даже он сам. Привкус крови во рту выводит его из галлюционогенного сна, заставляя задыхаться уже в реальности. Теперь он все помнит. Чтобы ему не кололи, оно, кажется, начинает действовать. Или просто пришло время проснуться от скорбного забытья. Лежа в темноте, и смотря как белые простыни окрашиваются красным, смеясь и плача, он с каждой секундой отпускает. И обретает понимание. Без тебя. Теперь я без тебя.