Спасение души

Ричард не знал, ночь сейчас или день. Не только из-за сомкнувшихся вокруг него глухих стен темницы. Глаза заволакивала тусклой серостью пелена боли. Этот незримый, но вполне ощутимый покров уже сделался привычнее собственной одежды. Боль в измученных, вывернутых суставах - казалось, руки и ноги лежат отдельно от туловища, и одна только боль еще и связывает их с несчастным телом. Рубцы от плетей, горящие отметины огня и раскаленного железа - Ричард чувствовал каждую из них. И порой ловил себя на мысли, что все они слагаются на его теле в некий странный, но завершенный узор. Что и говорить, преподобный Алва потрудился над ним на славу. Алва... Тьма вокруг становилась гуще от одного звучания его имени, пусть даже и в памяти. От одного воспоминания о его темной рясе, о длинных черных волосах, вороновыми крыльями обрамлявшими бледное, несмотря на южную кровь, лицо. Этот ворон никак не мог напиться мучениями юного герцога Окделла. Хотя упивался ими со знанием дела. Тело Ричарда было для него полотном, на котором он, подобно художнику, вдохновенно творил картину во славу страданий хрупкой человеческой плоти. А душа, которую отцы-инквизиторы, по их словам, пытались спасти, вырывая признание, его как будто не интересовала вовсе. Неизменный вопрос он задавал лишь изредка, ровным голосом, даже с ленцой. Как будто думая вовсе о другом. - Герцог Ричард Окделл, признаете ли вы себя виновным в том, что творили черное колдовство против короля нашего и добрых жителей Талига? Ричард молчал. Крики боли в счет не шли. Признаваться в том, чем Окделлы никогда не пятнали себя, и тем подтверждать доносы Колиньяров, Манриков и прочих "добрых жителей", давно зарящихся на Надор, он не собирался. Тогда - костер. Молчание означает запирательство и продолжение пыток, но, по крайней мере, он не унизит себя, презрев честь и фамильный девиз Окделлов. Тверд и незыблем - таким Ричард собирался оставаться до конца. Тем более, что конец этот, похоже, уже близок. Скрип распахнувшейся двери. Шагнувшая в его узилище темная фигура со свечой в руке. Ее свет показался невероятно ярким, и Ричард зажмурился, не сумев рассмотреть лица. Но голос не давал возможности ошибиться: - Предаетесь заслуженному отдыху, герцог Окделл? Преподобный Алва. Ворон снова явился по его душу. - Разве уже утро, отец Рокэ? Сказал нарочно, зная, как не по нраву Алве такое обращение. - Еще только полночь. - Вы рано пришли за мной. Или решили потрудиться сверх меры на благо церкви? - Решил. А уж на чье благо - это решать вам, - Алва наклонился над ним, быстрым взглядом окидывая распростертое тело. - Вы на редкость упрямы, Ричард, признаю. С подобной твердостью мне сталкиваться доныне не приходилось. - И что же это означает по-вашему? Что я колдун, которому зелья и чары горных ведьм придали неуязвимость? - усмехнулся бы, но губы едва шевелились. - Тогда я плохой колдун, иначе вам вряд ли бы удалось так развернуться, отец Рокэ. - Плохой или хороший... - Алва вдруг покачал головой. - Уже не так важно, плясали ли вы голым при луне с горными ведьмами, варили ли зелья и беседовали ли с камнями. Вы сами понимаете, в чём заключаются ваши главные грехи, Ричард. Мятеж вашего отца, да пребудет он в Закате... И Надор. - И кому же достанется Надор? Манрикам или Колиньярам? - Кардиналу Дораку. Его высокопреосвященство решил взять на себя труд силой своих молитв очистить этот край от колдовства и скверны, - кажется, Алва усмехался. - И начать он намерен с вас, Ричард. Ваши грехи очистит огонь. Завтра на рассвете. И поверьте мне, эта смерть будет куда мучительнее, чем всё то, что я делал до сих пор. - Вы пытаетесь страхом склонить меня к исповеди? - Ричард, - голос Алвы прозвучал странно, точно обоюдоострый клинок вложили в бархатные ножны, - если бы я, как вы выразились, решил развернуться, вы в первый же день сказали бы мне всё, что я ни пожелал бы услышать, а костер показался бы вам вратами в Рассветные Сады, освобождением от мук. Не скрою, для меня вы предмет особой гордости. Очень тонкая работа - провести грешную плоть по лабиринту боли, выписать на ней узор мучений - и при этом не навредить ей больше, чем нужно. Каждая ваша рана - штрих в подлинном шедевре. Она причиняет боль, но не калечит безвозвратно. Ваши кости ноют, но они целы. И даже ваше лицо, - тонкие пальцы Алвы вдруг скользнули по щеке. - Его искажает боль, но не раны. - Вы хотите сказать, что... - грудь Ричарда едва не разорвало болью хриплое бульканье, которое когда-то должно было звучать смехом. - Заботились обо мне? Что ж, отец Рокэ, благодарю вас сердечно. Поклонился бы, но, простите, не могу. - Ричард, - рука Алвы не торопилась отстраняться от щеки, - зато я могу. Спасти вас от мучений и позора. Да и от вашей жажды заодно. Он всё же отстранился на секунду, доставая из складок рясы какую-то склянку. Губы Ричарда покривились. - Мне не нужно от вас ничего. - Даже воды? Вас мучит жажда, Ричард. - Всё равно огонь. Раньше или позже, изнутри или снаружи - какая разница? - Упрямец, - покачал головой Алва, но никакого осуждения в его голосе отчего-то не слышалось. - Поймите, я хочу помочь. Ваша честь не пострадает, если вы примете глоток воды из моих рук. Глупо усиливать собственные мучения, поверьте, того, что сделал я, для вас более чем достаточно. Пейте - и обещаю вам, этот кошмар закончится. Ричард молчал, глядя в лицо Алвы своим невозможно строптивыми серыми глазами, словно стараясь перебороть ими бездонную синеву взгляда инквизитора. - Ну же, Ричард, - склянка очутилась у самого лица, касаясь краем упрямо сомкнутых губ. Но вот эти губы дрогнули, разомкнулись. Ричард пил жадно. Беззащитно белеющее в темноте горло ходило торопливыми глотками. Сейчас, в эти короткие мгновения Ричард ощущал блаженство, которое не могли подарить и Рассветные Сады. И это блаженство для Рокэ Алвы было желаннее любого признания, любого покаяния, которого он так легко добивался, творя узор боли на беспомощных телах. Ричард выпил всё до капли. Только тогда осознал, что Алва всё это время придерживал его голову, но возмущаться не стал. - Что здесь, яд? Он даже не спрашивал. Утверждал, отчаянно надеясь, и эта надежда заставляла его голос звучать умиротворенно, почти счастливо. - Как я и обещал, Ричард, - Алва не торопился отпускать голову Ричарда, пристально глядя в его лицо, - я избавлю вас от позора. И боли больше не будет, я обещаю. Ричард смотрел в близкое бледное лицо, обрамленное черными волосами, в бездонные синие глаза, манящие небесами, давно уже узнавшими рассвет. Где-то там, в этой бездонной синеве - покой, забвение всех мук и наконец-то встреча с отцом, которому он сможет сказать, что ни на миг не сдался, не уронил чести Окделлов. Выпитая прохлада разносилась по телу, смывая боль, наливая веки истомой. Ричард закрыл глаза. Его словно покачивало на невидимых волнах, унося куда-то в темноту. Но теперь он не боялся. За тьмой придет рассвет, он это знал. И он дождется, он найдет дорогу. В одном отец Рокэ прав, успел подумать он. Боли больше нет. А Рассветные Сады - они совсем близко. Ричард летел к ним, слышал смутные приглушенные голоса, чувствовал исцеляющую прохладу и осторожные прикосновения к своим ранам. А еще - дуновения воздуха, полного птичьих песен, благоухания неведомых цветов и сладости спелых фруктов. Ричард улыбался. Он почти у цели. Рассветные Сады близко. Еще чуть-чуть, еще совсем немного... Улыбаясь, Ричард снова устремился вперед, к смутно брезжившему впереди свету. - Соберано, отдохните, вы уже несколько ночей на ногах, так нельзя! - Успокойся, Хуан. Ты же знаешь, к ночным бдениям я привычен. Он не просыпался? - Какое там. И не шелохнется. Только шепчет иногда. Отца зовет или что... - верный домоправитель запнулся. - А вы не перестарались немного, соберано? Алва сдвинул брови. - Уж в чём-в чём, а в своих снадобьях я толк знаю. Всё идет, как надо. Пусть он спит. Так быстрее поправится, - инквизитор странно усмехнулся. - Бодрствуй он, я бы и не довез его, пожалуй. Что-то подсказало Хуану, что соберано говорит вовсе не о ранах привезенного мальчишки, хотя сам потрудился над ним на славу. Расписал, как картину, увидев которую Диамни Коро бы навек сна лишился. Да и дара речи заодно. - И всё же, зачем вам это? - Хуан отвел глаза. "Это" лежало пластом на постели, дышало едва заметно, но ровно. Алва ответил не сразу. Разглядывал бледное лицо, встрепанные русые волосы, тени под сомкнутыми глазами, словно пытался прочесть ответ. - Как знать, Хуан, может быть, слухи и не врут, и герцог Надорский и в самом деле владеет какими-то чарами, - произнес он задумчиво. - Желаете спасти его душу, соберано? Легчайшее касание тонких пальцев к русым волосам ясно дало Хуану понять - какими бы там чарами ни владел надорский мальчишка, уклониться от них его господин, ненавистник колдунов и еретиков, отчего-то не сумел. - Душу? Скорее, две души, Хуан. А спасать... - Алва вдруг вздохнул. - Спасать, я надеюсь, и не придется.