Лекарство от сопереживания

Без слёз и сожалений мы в новый мир войдём… вся вечность будет с нами…

      Ледяные порывы воздуха ударяют в лицо, забиваются в ноздри и рот, но я не перестаю бежать, не обращая внимания на острую нехватку кислорода. Вытягиваю руку и хватаюсь за спасительный поручень. Прыжок. И вот уже еду, наблюдая, как платформа мелькает перед глазами. А куда, собственно, я мчу? Сама не знаю.       Двери захлопываются за спиной, стоит мне отвернуться, и я протягиваю билет проводнице, что с укором осматривает меня с ног до макушки. Под потолком мигает тусклая лампочка, и я поправляю лямку от рюкзака, подозрительно осматриваясь, пока светловолосая женщина в форменном костюме сверяет моё лицо с документами. Немного нервничаю, хотя наверняка знаю, что она ничего не заметит. Но каждая подобная процедура всегда вгоняет меня в стресс, словно я обнажаюсь перед незнакомым человеком.       — Всё в порядке. Не опаздывайте больше. Хорошей дороги.       Наигранно улыбаюсь и киваю, а затем натягиваю на голову чёрный капюшон от толстовки — так, чтобы не было видно лица, — и уверенно захожу в вагон.       Никто не проявляет ко мне никакого интереса, словно я невидимка. Оно даже лучше. Чем меньше привлекаю внимания, тем больше шансов не попасться. И так уже достаточно натворила за последнее время, отчего снова приходится менять место жительства.       Отыскиваю взглядом два пустых сиденья в дальнем конце вагона и направляюсь туда. Сажусь, укладывая рюкзак на соседнее место, и глубже ухожу в себя. Отворачиваюсь к окну, всматриваясь в превратившийся в единый мазок из красок полис.       Хочу раствориться и стать безликой.       Ненавижу скопление людей. Чувствую себя неуютно. Стеснённо. Жутко. Но выбора нет — иначе бы я не сумела убраться из полиса. А если бы осталась… Даже думать не хочу, какая бы участь меня ждала. Не для того мама спасла мою жизнь когда-то, чтобы я так бездарно распоряжалась ею.       Мама…       Плохо помню её. Когда зажмуриваюсь, вижу лишь огромные синие глаза, полные слёз и боли. Той боли, от которой сердце крошится на мелкие осколки.       «Если они придут, ты должна бежать. Так далеко, как только сможешь! И что бы ни случилось, даже не вздумай кидаться мне на помощь! Поняла?!»       Я встряхиваю головой в попытке отогнать от себя неприятные воспоминания. Сколько уже можно заниматься мазохизмом, без конца окунаясь в прошлое? Будто ночных кошмаров не хватает.       Но разум совершенно не слушается, продолжая предательски подкидывать флэшбеки…       «Сопереживание — непозволительная роскошь в наше время, милая…»       И я ощущаю, как крепко мама стискивает мои ладони, ощущаю её нежные пальцы, вытирающие льющиеся ручьём слёзы с щёк. И от этого по спине моментально бегут колкие мурашки, пробираясь до самых костей.       Я съёживаюсь и обхватываю себя за плечи. Невыносимо! Зачем я это делаю? Зачем опять жалею о том, что уже не изменить?! Всё глубже раню себя, нанося очередной шрам. Ведь чувства — это непозволительная роскошь.       Чтобы хоть как-то отвлечься, украдкой озираюсь по сторонам и различаю только два вида эмоций на бледных лицах: радость и безразличие. Кто-то шутит и смеётся на весь вагон, а кто-то в ответ испепеляет взглядом слишком осуждающе. Одни смотрят юмористические видеоролики, а другие — читают книги и тихо перешёптываются между собой. Но ни на одной физиономии я не замечаю горечи или печали.       Ни капли сопереживания ни в ком из них.       Большинство едут на работу или учёбу, к врачу или гулять, но некоторые… Некоторые, как и я, слоняются из одного полиса в другой, просто потому что не знают, как дальше быть. Куда податься и где остановиться.       Моя способность… Нет — моё проклятие выдало меня. Разрушило. И вынудило бежать. Смотрю на людей и инстинктивно начинаю завидовать им. Они и понятия не имеют, что такое чувствовать по-настоящему. Живут спокойной, размеренной жизнью, чему-то радуются, ходят в однотипной одежде, имеют стабильную работу, семью и ничем не отличаются друг от друга. Как из чёртовой пробирки. И я невольно задумываюсь — а что, если бы и я была такой же? Ведь ничего не чувствовать намного проще и легче, а я уже не вывожу эту безумную гонку. Ноги утопают в болоте, я без конца спотыкаюсь и понимаю, что скоро окончательно утону.       «Никто не должен узнать о тебе. Сделай всё, чтобы скрыть свою особенность, Латея. Ты — Ивтигран. Они не сумели переделать нас тогда, не сумеют и сейчас. Поэтому просто убьют. Будь осторожна! И не показывай никому, на что ты способна…»       Непроизвольно тру левое предплечье и чувствую фантомную боль. Знаю, что под слоями ткани кожа исполосована тонкими белыми шрамами. Помню, как наносила каждый из них.       И мне не жаль.       Чтобы никто не узнал обо мне, я должна сама забыть о том, кто я есть. И всё шло довольно неплохо, если бы не череда проколов за последний год. Каждый раз, когда мне кажется, что я разучилась сожалеть, переживать за других и себя, я падаю в мутную воду. Снова поскальзываюсь, и на лице появляется очередной рубец.       Ненавижу себя. Ненавижу, что чувствую. Ненавижу постоянные бега. Одно неверно принятое решение, и я уже мчу в другой полис, потому что меня узнали. Потому что могут убить.       Становится слишком душно и тошно. Встаю с места, перекидывая рюкзак через плечо, и выхожу из дверей. Необходимо срочно остудиться.       Миную вагон за вагоном, без зазрения совести расталкивая мешающихся на проходе людей, и не извиняюсь.       Ведь я не знаю, что такое чувство вины. Не должна знать.       В последнем вагоне, наконец, достигаю пункта назначения и, захлопнув дверь, закрываю её на замок. Судорожно откручиваю вентиль крана и набираю в ладони прохладную воду. Несколько раз умываю лицо, заправляя за уши тёмные волнистые пряди, выбивающиеся с обеих сторон, и, только когда чувствую долгожданное успокоение, поднимаю голову. Капюшон спадает, и…       Взгляд тут же упирается в зеркало, в котором вижу изуродованную шрамами девушку. Они так отчётливо выделяются на бледно-фарфоровой коже, что я машинально закусываю губу. Провожу подушечкой указательного пальца по почерневшему рубцу, больше похожему на выжженную и засохшую трещину. Почти всю жизнь они со мной, но я до сих пор так и не свыклась. Не свыклась с напоминанием о том, насколько я слаба. Ведь если бы не поддавалась чувствам, не было бы и шрамов.       Каждое сопереживание в сердце моментально отражается на лице. Судьбе, видимо, показалось, что она недостаточно «наградила» меня — ведь у мамы шрамы всегда появлялись на левой руке. И их было легче скрыть. Никогда не забуду, как она увидела мой первый и что сделала потом…       — Я собрала остатки магии, милая, и сумела добыть кое-что, — улыбается мама и достаёт из сумки маленький стеклянный бутылёк. Внутри него — ярко-алая дымка, искрящаяся блёстками, что переливаются на свету.       — Мамочка? — вскидываю удивлённо бровь я. — Но как же?.. Магия в мире давно исчезла, ещё с тех времён, как…       — Да, милая, знаю. Она была потрачена на создание лекарства от сопереживания много веков назад. Но если знать, где искать, можно найти оставшиеся крохи. — Она довольно трясёт склянкой, и я вижу в её глазах неподдельный огонёк счастья — надежду на спасение. Это же воодушевление передаётся и мне.       — Что это? — всё же решаюсь спросить я, понимая, что мама наверняка отдала последние деньги ради этой штуки.       — То, что поможет тебе выжить. — Она откупоривает баночку, и, когда дымка начинает выходить, мама сдувает её прямо мне в лицо. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как мышцы сковывает неведомая сила. Ёжусь от приятного покалывания, что пробирается в каждую клеточку тела, в каждый уголок организма — от кончиков пальцев до последнего волоска. А потом всё прекращается в один миг. Спадает, как тяжёлая ноша, и я снова могу двигаться.       Распахнув веки, вижу, как сияют глаза мамы.       — Теперь больше никто не увидит твои шрамы, кроме тебя самой. И таких же, как ты.       Она защитила меня, а потом поплатилась жизнью. Маму погубили её доброта и патологическая любовь всем помогать, всех жалеть. Чересчур милосердная, явно не для этого прогнившего мира. Она не могла пройти мимо, когда человек нуждался в помощи — иначе начинала истязать себя за это. Так её и отыскали — слишком часто она светилась. Слишком много свидетелей появилось…       Помню, как пряталась в соседней комнате, когда за ней пришли люди в белом, а потом побежала со всех ног, стоило услышать скрип половицы у порога своей спальни… После я ещё долго себя корила за то, что бросила маму. Хотя где-то в глубине и понимала, что ничем бы не смогла ей помочь.       Душа рвётся на части при воспоминании о бесконечных скитаниях на протяжении всех этих лет. Искренне старалась не повторять её ошибок. Клянусь! Но порой… Не могу объяснить… Я не в состоянии пройти мимо, как когда-то и мама. Хочется чувствовать, эмоционировать, ощущать себя живой, а не одной из тех бездушных машин, что снуют изо дня в день в полисах.       И всё же сожалею об упущенных годах и возможностях. О том, что так и осталась на дне, когда могла бы… А могла бы?..       После каждого доброго поступка вспоминаю, чем это закончилось для мамы. И снова бью себя по рукам, отрезвляю, стараясь нацепить маску хладнокровия. Запихнуть сопереживание так глубоко, чтобы невозможно было его достать даже при самом отчаянном желании.       Когда-то люди считали, что чувствовать — значит, жить. Но вскоре осознали — всё это не больше, чем слабость, зачастую не позволяющая совершить задуманное. Хочешь уволить сотрудника? Чёртова жалость не даёт тебе это сделать или оттягивает момент истины. Хочешь разорвать отношения? Те же грабли. Начинаешь ставить себя на место другого, и понеслась. Даже совершать убийства и казни стало в разы легче.       Теперь сопереживание считается чумой, поражающей человека до последней клеточки, мешающей ему здраво мыслить и принимать волевые решения. А значит — её необходимо искоренить. Изобретённое лекарство сработало как нельзя лучше, и лишь единицы оказались к нему устойчивы. Многих, обладающих иммунитетом, перебили ещё в первые годы, но некоторые сумели выжить, как, например, мои предки, скрывавшие правду долгие годы, десятилетия.       Вот только выживанием теперь это назвать трудно — я осталась единственной представительницей своего рода после смерти мамы.       Совершенно одна, без той поддержки, в которой так неистово нуждалась и нуждаюсь до сих пор. В этом безликом мире чужие проблемы никому неинтересны. Всем плевать на психическое состояние ближнего, на то, что творится у него в душе.       И каждый раз моё сердце разрывается, когда я вижу, как люди в белом избивают горожан на улицах. Как дети издеваются над животными, и их за это не наказывают, не объясняют, что так делать нельзя, просто недопустимо! Именно жалость к пушистому выдала меня с потрохами. Прямо посреди площади — будто не нашла места лучше — вырвала котёнка из рук живодёра. Не нужно говорить, что все сразу же поняли, кто я такая.       Я не просто отобрала животное — я расплакалась. Мне стало жалко. А это финишная прямая навстречу пуле в лоб.       Малыша пришлось оставить через несколько улиц в укромном и безопасном месте, после чего я побежала. Со всех ног, как тогда, когда потеряла мать. С одним рюкзаком, что болтался за спиной.       И я бы так не корила себя, если бы это был первый раз! Если бы чаще думала головой, а не сердцем, то и выживать было бы легче. И как бы я ни силилась стать чёрствой — из раза в раз терплю поражения. Бьюсь с собственными чувствами, что ураганом разносят в щепки, не давая забыть о том, кто я есть — явно не один из роботов, коими кишат полисы. Марионетки, с помощью которых можно творить страшные, поистине жуткие вещи.       Поезд резко останавливается и вырывает меня из самокопаний. Снова накинув капюшон, покидаю туалет и прорываюсь сквозь толпу людей к выходу. Очередной грязный полис — нужно будет перебраться в место поукромнее и потише. Может, там я сумею осесть, не привлекая внимания. Чем меньше народу, тем больше шансов, что останусь незамеченной.       Миновав толпу, я быстрым шагом направляюсь прочь с платформы, постоянно оглядываясь. Вечная паранойя на тему того, что за мной следят, доводит до исступления. Когда-то именно так вычислили маму — кто сказал, что со мной не провернут то же самое?       Завернув в переулок, снова кидаю взгляд через плечо и не замечаю перед собой человека. Больно врезаюсь в твёрдую грудь, и, если бы не крепкая рука, ухватившая меня за предплечье, я наверняка бы распласталась на асфальте. Сердце бешено колотится отбойным молотком и, кажется, вот-вот вырвется из грудной клетки, проломив кости.       Неужели попалась?..       Перевожу испуганный взгляд на пальцы в кожаных перчатках, что тисками держат меня в хватке, а потом так же медленно поднимаю глаза на незнакомца.       Его иссиня-чёрные короткие волосы, растрепанные в беспорядке, то и дело колыхаются от свистящего в переулке ветра. Прищурившись, он внимательно изучает меня, его тёмные глаза хаотично бегают по моему лицу, но его мимика при этом остаётся неизменной. Он абсолютно беспристрастен — ни единой эмоции. До сих пор держит меня и не перестаёт рассматривать. Какого… хрена?.. Чёрт!       Я тут же вырываюсь и, пока он отвлечён, рывком стягиваю с его руки перчатку, отшатываясь. Он даже и слова сказать не успевает, как я ахаю. Вся кисть испещрена ровно такими же шрамами, как и моё лицо. А вот он не выглядел удивлённым, когда рассматривал меня!       — Отдай! — тут же рычит он и одним прыжком оказывается в опасной близости, вырывает перчатку и возвращает её на законное место. — Дура! А если кто-то увидит? — Выглядывает из-за моего плеча, оценивая обстановку.       — Сам меня схватил, а дура я, — не свожу с него сверлящего взгляда.       Впервые вижу такого же, как я, если не считать почившей мамы, поэтому не могу поверить своему... счастью.       Ему же можно доверять? Или?..       Сжимаю губы в тонкую струнку, нахмуриваясь, и отвожу взгляд в сторону, потому что не могу нормально думать, смотря на мужчину. Нельзя доверять всем подряд, даже если очень соскучилась по обыкновенному человеческому взаимодействию. По чистым и неприкрытым эмоциям.       — Ты первая врезалась, — подмечает он, вскидывая тёмную бровь. — Твоё лицо… Как тебя до сих пор не схватили?       — Магия, — ухмыляюсь, не желая выдавать ему эту маленькую тайну. — Не думала, что найду Порченого.       Порченые — именно так называют тех, кто не утратил возможность сопереживать.       Он молчит несколько секунд, морща переносицу. Словно что-то обдумывает и взвешивает. Анализирует, стоит ли мне доверять? Забавно. Я задаюсь тем же вопросом. Вот бы сейчас узнать, что у него в голове.       — Как тебя зовут? — Он расстёгивает кожаную куртку и залезает во внутренний карман.       Я на миг замираю, размышляя, могу ли ему называть своё настоящее имя? С одной стороны, он такой же, как я. Можно ли ждать подвоха? А с другой… Вдруг он притворяется? Или тайно работает на государство? Бо-о-оже…       Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.       К чёрту! Я слишком устала! Если это какая-то изощрённая ловушка, то пусть оно так и будет. Значит, я проиграю. Прекрасно понимаю, что сейчас во мне говорит желание пообщаться с человеком, знающим, что такое «чувствовать», и с совершенной чистой совестью отдаюсь этому порыву.       — Латея Ивтигран, — выпаливаю на одном дыхании.       — Кейл Нот. — Дёрнув уголком губ, он протягивает визитку. — Мне нужно по делам, но если планируешь остаться в полисе, набери ближе к вечеру.       — С чего ты взял, что это мне нужно? — Не успеваю прикусить язык до того, как слова вырываются из моего рта.       Кейл довольно усмехается, поправляя перчатку.       — Ты смотришь на меня, как преданный щенок, что только что нашёл хозяина. Будто впервые увидела кого-то, кто столь похож на тебя. Думаю, тебе это ещё как нужно, — подмигивает он. — А теперь, прости, мне нужно спешить, Латея.       И он огибает меня, после чего переходит на бег и исчезает за углом.       А я так и стою в ступоре, не осознавая, что только что, чёрт возьми, произошло. Перевожу взгляд на визитку в руках и вскидываю брови. Снова смотрю перед собой, где несколько секунд назад стоял Кейл.       Это, что же, я нашла подобного себе?       И у меня появилась призрачная надежда не сгинуть в одиночестве?