Сказ о том, как дракон Ифань однажды залетел в гости к Горынычу, и что из этого вышло

— Выходи, чудище поганое, на смертный бой! — противный, резкий голос громким набатом отозвался в гудящей голове. Ифань с трудом разлепил один глаз. Второй, оплывший и распухший, открыть так и не удалось. Хорошо они вчера погуляли, с истинно русским размахом. Троюродный внучатый племянник деда по материнской линии, русский змей по имени Горыныч, встретил его с распростёртыми объятиями и напоил от души мутной белой жидкостью под названием «самогон». Нахлынули воспоминания о ночных непотребствах. Когда закончился самогон, они рванули в близлежащее село и ограбили автомастерскую, слив из какой-то канистры прозрачную жидкость, именуемую Горынычем «Спирт Рояль». Жидкость была хороша. Забористая. Все остальное он помнил очень смутно. Вроде, они на спор летали наперегонки между избами, изображая дирижабли, пока Горыныч не вписался в поворот и на полном ходу влетел в свинарник. Ифань хрюкнул, давясь смехом, вспоминая, как гоняли по полям визжащих от ужаса крутобедрых крестьянок. Да уж, местные женщины — это не миниатюрные китаянки. Пышные, мясистые… Сожрешь одну такую — и сыт пару недель, хотя… он закручинился… жирное есть вредно. Это ему ещё покойный дедушка, проживший без малого три тысячи лет, говорил и лекции про холестериновые бляшки читал. А Ифаню очень хотелось прожить на пару столетий подольше. Как говаривал все тот же дедушка: «Здоровье надо беречь смолоду», поэтому Ифань всеми четырьмя лапами был за ЗОЖ, хотя жрать иногда хотелось нестерпимо… На улице кто-то прокашлялся, прочищая горло, и заголосил с новой силой: — Выходи, кому сказал! Морду бить буду! Ифань выглянул в небольшое разбитое окно с распахнутыми настежь расписными ставенками и разинул от изумления пасть. На понурой кляче, меланхолично жевавшей траву под ногами, сидел настоящий русский богатырь, больше напоминавший Ифаню металлическую консервную банку. И как русские сражаются в таких мудреных доспехах? На голове витязя сиял остроконечный шлем, а тело по самый чл… эээ… уд покрывала даже на вид тяжёлая боевая кольчуга. Оценив консерву и представив, сколько он потом будет мучиться несварением желудка и звенья кольчуги из зубов выковыривать той зубочисткой, что русские гордо именовали словом «меч», он тяжело вздохнул и отказался от заманчивой перспективы сожрать неугомонного горластого воина. — Я требую сатиф… сатифак… — витязь запнулся, достал из кармана бумажку, видимо, сверяясь с заготовленной заранее речью, крякнул, нахлобучив тяжелый шлем чуть ли не на нос, почесал в затылке и уставился на него косыми до изумления глазами. Похоже, не только Ифань с Горынычем хорошо погуляли прошлой ночью. Эк как парня развезло по жаре да на вчерашних дрожжах. Металлические доспехи под полуденным палящим солнышком нагревались практически моментально. Ещё немного, и вместо сырой невкусной консервы у него на обед будет сочная тушенка. В этом воине не было ни капли лишнего жира, и, следовательно, его-то уж точно можно преспокойно сожрать. Правда, он казался немного вспотевшим. Ифань прищурил единственный глаз, разглядывая витязя… Он был брезгливым драконом и что попало в рот не тянул, но уж больно жрать хотелось. Ничего, отстирает витязя в бане, решил он. Богатырь между тем, зацепившись за стремя каблуком сапога, пыльным мешком свалился с коня. Сидя на земле, снял шлем, утер пот, заливающий глаза, и смачно выматерился на чистейшем китайском языке с лёгкой примесью кантонского диалекта. Невезуха. Жрать единственного соотечественника, с кем он мог поговорить на родной китайской мове, совершенно не хотелось. Ифань гибким змеем выскользнул прямо через окно и замер, выгнув длинную шею, напротив сидящего на земле опешившего витязя. — Слушай, хватит вопить, — сказал он на родном китайском, — и так башка трещит после вчерашнего, а тут ещё ты орешь. Нет дома Горыныча. Шёл бы ты на х… эээ… домой, — да уж, всего один день пробыл в России, а уже нахватался дурных манер от троюродного дедушкиного племянника. — А когда он вернётся? Я лучше здесь подожду, — упрямый воин поднялся, отряхнулся, переминаясь с ноги на ногу, и уходить, куда послали, не спешил. — Жди тогда тихо, а не то я тебе голову откушу, — пожал плечами Ифань и взлетел в открытое оконце. Досыпать. Только он, свернувшись клубком на полатях огромной русской печки, начал погружаться в дрёму, как благословенную тишину разорвал настойчивый стук в дверь. — Я… это… а попить у вас не найдётся? — заглянул внутрь избы давешний упертый богатырь. — Колодец на улице, — рявкнул Ифань и скривил морду от сильной головной боли. — У тебя, случаем, похмелиться нечем? Любое цзю*. «Маотай» или хуанцзю «Улыбка императора», — мечтательно промолвил он. — Так вон у тебя на столе рассол стоит. Самое лучшее средство для опохмела. На массивной дубовой столешнице действительно стояла маленькая пятилитровая баночка с непонятной мутной зелёной жидкостью и плавающими в ней листьями и стеблями трав. Складывалось ощущение, что её черпанули из ближайшего болота, причём вместе с водорослями. Ифань подозрительно уставился на неё единственным глазом, разглядывая на наличие головастиков и пиявок, и даже принюхался: пахло чем-то кислым… — А ты откуда знаешь? — С русскими поведешься и не такого наберешься, — буркнул воин. После употребления мутной зелёной жижи вовнутрь Ифаню действительно полегчало и он подобрел. — А ты сам-то кто будешь, добрый молодец? — сложив лапки на животе и обмотавшись хвостом, спросил он коренного китайца. — Хуан Цзытао я, — козырнув, отрапортовал мОлодец и мило покраснел. — Можно просто Тао. Приехал по обмену опытом и для налаживания русско-китайских отношений… Лучше бы я в детстве английский учил, — совсем тихо добавил он. — Поздорову тебе, Хуан свет Цзытаович, — промолвил змей. Ему показалось, или после «Спирт Рояля» он как-то резко русифицировался? Наверно, в нем заговорила память далёких предков, решил он. Ифань растопырил чешую на длинном золотисто-красном теле, резко став в два раза толще, и выпятил колесом грудь. — А меня зовут Ву И Фань, и я китайский огненный дракон, — торжественно и с гордостью за всю свою родню до десятого колена произнёс он. По-видимому, Тао так впечатлился его именем и статусом, что, всхлипнув, потерял сознание. Ифань задумчиво почесал голову между двух небольших рожек, пожал плечами и поволок свою добычу в баню: мыть и жрать, пока не протухла. Всю прелесть русской бани дракон заценил ещё вчера с Горынычем, и она не успела выстудиться до конца. Ифань дыхнул пламенем в топочную дверцу, воспламеняя угли, подкинул дровишек, и вскоре в печурке весело затрещал огонь. Он сгрузил свою ношу на широкую лавку, подцепил когтями звенья тяжёлой кольчуги и стал разоблачать сомлевшего от жары мОлодца. Сначала в сторону полетела воронёная кольчуга, затем насквозь мокрая от пота рубаха с вышитым орнаментом по горловине и, наконец, красные сапожки с портками. Тао лежал перед ним абсолютно голенький, розовенький, как вчерашние поросята из свинарника, который протаранил Горыныч своей тушей. Такого можно сожрать даже немытым. Ифань принюхался и на пробу лизнул бессознательное тело. Тело вздрогнуло, выгнулось навстречу юркому влажному языку и сладко застонало… Ифань, конечно, был молодым драконом, всего-то недавно третье столетие разменял, даже рожки ещё не до конца выросли, и как спаривались драконы имел довольно смутное и чисто теоретическое представление, но даже он понял, чего именно хотелось бессознательному витязю. «Наверно, — подумал он, — у Тао слишком давно не было самочки». Ифань наклонил голову вбок и с интересом уставился на процесс восставания из мёртвых маленького отростка плоти, удобно расположившегося на кудрявой подушке паховых волосков. От созерцания такого захватывающего зрелища у него слегка начал приоткрываться второй, заплывший, глаз. Он лизнул пряно пахнущий отросток, налившийся силой и плотно прижавшийся к животу, и даже открыл пасть с рядом кинжально-острых зубов. Откусить. Что его остановило — он и сам не знал. Внизу живота, под паховыми пластинами, нарастало сильное томление. Пластины непроизвольно разошлись в стороны, и Ифань потерся о безучастного к происходящему витязя собственным удом. По человеческим меркам Ифань являлся подростком, как раз вступившим в пору юношеской гормональной бури и полового созревания, и вкусный запах Тао невольно спровоцировал первый в его жизни гон. Захотелось так сильно, что вечный сосущий голод отошёл на второе место. От возбуждения потемнело в глазах, и в эпилептическом припадке затрясся кончик хвоста. Ифань раздвинул матово блестевшие в полумраке бани бедра витязя и толкнулся раз-другой на пробу между его ягодиц. Размеры явно не совпадали, к тому же он поцарапал острыми когтями бедра Тао. Ифань заскулил бессильно от раздирающего желания и неожиданно для себя самого совершил первый в своей жизни оборот. Да, он сменил ипостась, уменьшился ростом и даже стал почти похож на человека, только острое желание никуда не исчезло. Уд ныл и требовал ласк, а ещё его мучил запах Тао. Вку-у-усный. Так и хотелось облизать нежную кожу, зарыться носом между округлых ягодиц и трах… любиться, в общем, до потери сознания. Витязь сонно засопел, перевернулся на живот и, выпятив привлекательную попку, протяжно застонал. Остатками мозгов, не успевшими стечь в нижнюю часть тела, Ифань понимал, что витязи, пусть даже и китайские, так себя не ведут. Именно с этим конкретным экземпляром что-то было не так. Может, болен чем? Тао начал приходить в себя, поскольку завозился на лавочке, и, приоткрыв расфокусированные глазки, посмотрел на него, как будто это он был хищником, а Ифань — добычей. Дракон застеснялся и покраснел под пристальным, жадно ощупывающим его тело, жарким взглядом. Все-таки в таком, человеческом, обличье, да ещё с гордо стоящим удом наперевес, он никому ранее не показывался. Ифань прикрыл ладошками насколько смог все, что в эти самые ладошки поместилось… а поместилось далеко не всё. Тао облизнулся, розовый язычок так и мелькнул между полуоткрытых манящих губ, и, ещё сильнее выпятив попку, грозно произнёс: — Мне ещё долго ждать? Или ты меня сейчас тра… отлюбишь, или я сам тебя так отлюблю, что ты у меня неделю встать не сможешь. Угроза была серьёзная. Ифань нервно сглотнул, подчинился приказу и отлюбил его немножко. Затем ещё чуть-чуть. Вошёл во вкус и отлюбил уже по полной программе, пока они оба не испытали чудо чудное и диво дивное. Отдышавшись, успокоив сердцебиение, выпив пару ведер колодезной воды, поглядывая на распаренного, растекшегося по лавке и явно удовлетворенного произошедшим витязя, он все-таки не выдержал и произнёс: — Да кто же ты, черти тебя дери в хвост и в гриву, такой? Тао фыркнул и вдруг обернулся. На лавке перед ним лежал уже не добрый китайский мОлодец, а красивейший, пушистый, с белоснежным искрящимся мехом, крупный девятихвостый Хули-Цзин*. Лис прял ушами, сыто жмурил косые глазки и знай помахивал пушистыми хвостами. Да от одних таких роскошных хвостов можно обконч… словить диво дивное. Пару раз. — У меня от твоего запаха течка началась, — заявил лис, — поэтому бери на себя ответственность, — и отвел хвосты в сторону, доверчиво открывая доступ к самому сокровенному. На этот раз приглашение повторять не пришлось. Ифань и сам не заметил, как совершил оборот в животную ипостась и накрыл своим телом белоснежного лиса. Вцепился ему в холку зубами, а передними лапами — в пушистый филей. Для надёжности ещё и хвостом вокруг туловища Хули-Цзина обмотался, и в этот раз все у них удачно размерами совпало. Лис только повизгивал довольно при особенно глубоких толчках, дышал тяжело, свесив из пасти длинный шершавый язык, прогибался до хруста в позвонках и, вцепившись когтями в лавку, энергично двигался навстречу. Как-то дедушка показывал ему диковинного северного зверя — песца. Теперь у него появился свой собственный большой пушистый писец. Хули-Цзин по имени Тао. А ещё Ифань всегда был большим собственником. Содрогаясь в сладких спазмах от чуда чудного, он, не раздумывая, поставил метку девятихвостой нечисти. Лис тявкнул, дернулся всем телом, пытаясь вырваться из прокусивших плечо острых зубов, и заскулил жалобно, орошая лавку жемчужными струйками. Меховой пушистости приходилось несладко в хорошо протопленной бане, и, как только Ифань отпустил прокушенное плечо, он тут же обернулся человеком. Ифань из чувства солидарности обернулся следом за ним. — Да как ты посмел без моего разрешения! У меня же в Китае жених остался! — взвыл Тао и набросился на Ифаня с кулаками. Недавно открывшийся многострадальный глаз резко закрылся и оплыл ещё больше. Их борьба (ну, то есть, нападал один Тао, а Ифань только защищал оставшийся единственный целый глаз) перешла в возню и, почему-то, снова закончилась жарким соитием на лавке. Полностью удовлетворенные друг другом и перепачканные семенем они все-таки решили использовать баню по её прямому назначению. Отхлестали друг друга вениками: особенно старался до сих пор злившийся Тао, затем потерли друг другу спинки. Процесс отмывания Тао, особенно пониже поясницы, оказался настолько занимательным, что всё закончилось традиционным слиянием на многострадальной лавке. В конец охреневший и распоясавшийся лис потребовал, чтобы Ифань отлюбил его в драконьей ипостаси. — Так размер же, — заикнулся было Ифань, не желая навредить явно поехавшему головой от течки лисенышу. На него рявкнули так, что с потолка бани посыпалась труха, а он с перепугу обернулся драконом. Фань вздохнул, втягивая острые когти как можно глубже, примерился к пухленьким ягодицам и, закинув ноги Тао к себе на чешуйчатые плечи, аккуратно толкнулся вперёд. Сначала дело продвигалось совсем туго. Внутри Тао было невыносимо тесно и узко, но со временем и при помощи обильно вытекающей смазки процесс пошёл веселее. Тао старательно подмахивал, цепляясь руками за рожки Ифаня, поджимал пальчики на ногах, орал в голос, ни на секунду не затыкаясь, и требовал не останавливаться. Его плоский животик ходил ходуном от двигавшийся внутри драконьей плоти, а под конец их любовных игрищ Тао настолько расшалился, что в ход пошёл даже кончик хвоста Ифаня. Выползли они из бани уже поздним вечером, чуть не угорев с непривычки и с трудом волоча ноги от усталости. Вдохнули свежесть ночной прохлады, послушали лягушачьи рулады с ближайшего болота. Полюбовались на лунявое ночное небо с гроздьями понатыканных, весело подмигивающих ярких звёзд. Прибили пару десятков наглых, атаковавших их, кровососущих тварей и, сочтя на этом их первое свидание законченным, поспешили по выпавшей росе в избу, где уже тихо шуршал, почему-то, резко оглохший Горыныч. «Старость — не радость», — подумал Ифань, но деликатно промолчал. — Явились, кролики? — произнёс заметивший их наконец Горыныч и вынул из ушей пробки от шампанского. Зачем он их туда засунул и при чем тут кролики, если он — дракон, а Тао — лис, Ифань не понял, но уточнять не стал. Слишком вымотал его многочасовой марафон в бане. Горыныч буркнул что-то про молодо-зелено, про мартовских кошаков и какую-то швейную машинку «Зингер». Долго сокрушался, что они своими воплями капитально подмочили его репутацию в деревне. — Вот так и складываются легенды о злобных драконах, жрущих богатырей на завтрак без соли и лука. Затем налил им две полные пузатые глиняные мисы ароматных, обжигающе-горячих наваристых щей и дал по деревянной ложке. Проследив, чтобы они оба, клюющие носом над мисками, выхлебали все до капли, он отправил их в горницу, почивать на печку. Переплетясь всеми конечностями, они вырубились на мягкой перине почти моментально. Следующий день не задался с самого утра. Сначала его, сонного, за ногу стянули с печки, и он больно ударился коленками и бедром об пол. А затем ему в лицо, то есть в морду, потому что спросонья он моментально, не раздумывая, обернулся, глянула сама смерть в образе огромного, угрожающе рычащего тигра. Тигр яростно хлестал себя по бокам хвостом и, кажется, собирался разорвать Ифаня на сто маленьких дракончиков. Размножаться таким нетрадиционным способом в планы Ифаня не входило. Мимо них бочком протиснулся Горыныч, пробормотав: «Не изба, а проходной двор», — и, резко куда-то засобиравшись по делам, покинул горницу. — Убью! — зарычал на него полосатый разъярённый двухметровый кошак, поставив лапу с длинными изогнутыми бритвенно-острыми когтями ему на грудь и разинув пасть, полную огромных крепких зубов. Внезапно перед глазами мелькнул белоснежный мех. Маленький лисеныш, оттеснив опешившего таким поворотом событий тигра, смело встал перед Ифанем. Широко расставив лапки, вздыбив шерсть на загривке и распушив хвосты, пригнулся к половицам и зашипел похлеще кобры. В душе Ифаня расцвела щемящая нежность к храбро защищавшему его комку меха. А вот когда тигр поднял лапу, явно намереваясь хлестким ударом снести его Тао минимум полбашки, то моментально задвинул лиса за спину задней лапой и хвостом придержал, на всякий. Ещё не хватало ему за спиной Хули-Цзина прятаться. Дракон он, или погулять вышел? Своего любвеобильного лисеныша он готов был защищать до последней голубой капли драконьей крови. Ифань растопырил чешую и сам зарычал на злобную оборзевшую тигру, посмевшую поднять лапу на его пару. А в качестве последнего китайского предупреждения плюнул в него облачком чёрного едкого дыма. Тигр громко чихнул и вынужденно попятился назад, вываливаясь из непроницаемой сизой ядовитой тучки, от которой слезились глаза, а на шкуре оседала чёрная копоть. — Я спешил, как мог, к первому дню твоей течки. Опоздал всего лишь на день, — прорычал Тигр по-корейски, глядя за его спину. Хорошо, что Ифань за двести лет, да при строгих родителях, этот и ещё шесть-семь языков выучил в совершенстве. Значит, вот кто явился — жених Тао собственной персоной… — Он моя пара! — выкрикнул сидевший на полу за его спиной лисеныш. — А я тогда кто?! — тигр рыкнул так, что в избушке задребезжали стекла, с потолка шлепнулся кусок штукатурки, а в близлежащем селе раньше срока отелилась одна корова. — И ты моя пара, — всхлипнул лис и виновато прижал уши к голове. — Я берег тебя и твою невинность, — горько сказал тигр. — Знал бы раньше, сразу бы и пометил, и повязал. Ждал, как идиот, а ты отдал ее какому-то… — тигр сплюнул на пол, — безрогому подростку, у которого ещё единорожье молоко на губах не обсохло. На малолеток потянуло? Шлю… Ифань многое мог стерпеть, но когда его пару оскорбили, он не выдержал. Чаша его терпения переполнилась, и он с рыком бросился на обидчика Тао. Они катались кубарем по полу, превратившись в один большой чешуйчато-полосато-многолапый клубок. Сносили мебель, путались в половиках и разом расцепились, когда услышали рядом жалобный плач. За последние сутки Ифань видел Тао разным: откровенно-бесстыжим, страстным до безумия, отчаянно-храбрым, угрожающе-грозным, но еще ни разу таким жалким и потерянным. Хули-Цзин сидел на полу в человеческой форме и судорожно всхлипывал, размазывая по щекам слёзы. Печально опущенные плечи тряслись от рыданий. Он был такой милый и трогательно-беззащитный, что они оба, не сговариваясь и оборачиваясь на ходу, рванули к нему — пожалеть и приголубить. Столкнулись над Тао лбами, снова рыкнули и яростно засверкали глазами друг на друга. — У меня течка-а-а, — провыл Тао. — Я не виноват, что мы, лисы, так остро на неё реагируем, когда рядом пара… две… — поправился он. Ифань подхватил свою зареванную пушистость на руки и заметался по горнице, ища укромный уголок, где лисеныша можно было отлюбить от души, а потом мысленно махнул лапой. Место встречи изменить нельзя — и потащил лиса в баню. Тигр, оказавшийся молодым темноволосым мужчиной, увязался за ними. Ну, а дальнейшее произошло само собой. Пока он любился с Тао, бесстыжий тигр вылизывал лисеныша везде, где мог дотянуться. В процессе Ифань заинтересовался странным отличием в строении тел между драконами и тиграми-оборотнями — крупным утолщением в основании их уда. И ему на наглядном примере в виде сладко стонущего от удовольствия лиса совершенно откровенно, и не стесняясь, объяснили, что такое узел, и продемонстрировали, для чего он нужен, закрепив результат вязкой и меткой на втором плече Тао. Ифань от таких откровенных подробностей и открывшегося перед ним зрелища краснел, как маков цвет, а уд стоял так, что хоть гвозди им заколачивай… И любили они Тао до самого вечера: сначала по очереди, а потом и вдвоём рискнули. Ухайдокали лиса так, что он вырубился в процессе, зажатый между их обнаженными телами. Тигр принюхался, уткнувшись бессознательному Тао в шею и, шумно втянув воздух ноздрями, довольно хмыкнул: — Ну, теперь-то он точно никуда не денется и замуж пойдёт, как миленький. Меня, кстати, Сехун зовут. Горыныч — мудрейшей души чело… дракон. Вернувшись в избушку и положив спящего Тао на печку, они обнаружили, что горница чисто прибрана, в кухне на скатерти-самобранке разложены миски с истинно русскими яствами: квашеная капуста с клюквой, маринованные маслята, соленые бочковые хрусткие огурчики и рассыпчатая молодая картошечка, посыпанная зеленым лучком и политая маслицем, а посреди всего этого великолепия — десятилитровая бутыль ядреного самогона, и записка оставлена: мол, не ждите, остался ночевать в деревне у одной молодой вдовушки. Вернусь завтра, горница в вашем полном распоряжении. Ифань чуть слезу не пустил от умиления. Два молодых, здоровых и зверски голодных натрахавшихся организма накинулись на закусь так, что за ушами трещало. Уже через час употребления горилки окосевший тигр лобызался с ним, как с родным, и на чистейшем русском заплетающимся языком спрашивал: — Ты меня уважаешь? — слабак кореец совсем не умел пить. Ифань фыркнул. У них в Китае русская водка в сорок градусов считалась слабоалкогольным напитком. На повестке следующего дня оставалась самая малость. Уволочь снежно-белую пушистость и усато-полосатую хвостатость в свой дворец в Китае и заставить всех родичей принять их нестандартную триаду. Миссия почти невыполнима, но он же трудностей не боится! Дракон он, в конце-концов, или погулять вышел? Через восемь месяцев Тао разродился двумя малышами: крошечным полосатым котенком и маленьким белоснежным девятихвостым лисенышем. В следующую течку разъярённый дракон отгонял возбужденного запахом Сехуна от Тао и, запершись с течным лисом на три дня в одной из потайных комнат дворцовой башни, валял его по всем горизонтальным поверхностям, пока не учуял нежное благоухание зародившейся в нем новой жизни. Ещё через восемь месяцев Тао еле разродился крупным золотисто-красным дракончиком, и уже он, оклемавшись после тяжёлых родов, гонял Ифаня по всем коридорам дворца, а Сехун ржал над ними в открытую, пока и он не попался разьяренному Хули-Цзину под горячую лапу. Куда деваться, когда крупный плод драконье-лисьей любви сидит на руках, агукает, машет хвостиком и, развлекаясь, пускает колечки дыма, как маленький паровозик. Многочисленная китайская драконья диаспора наконец-то признала их брак. Сехуну было проще. Его родня уже давно тутушкала подрастающего альфа-тигреныша и махнула на их отношения лапами. … И жили они долго и счастливо. И наплодили ещё кучу мифической нечисти. И умерли в окружении детей, внуков, правнуков, праправнуков, прапраправнуков и т.д. через три тысячи лет в один день потому, что жить друг без друга уже не могли. Срослись душами намертво. Тут и сказке конец, кто читал, тот молодец!