Любовь на сцене сыграть нельзя

Стас не хотел принимать это решение. Была бы его воля, он бы вообще ничего не менял и оставил по-прежнему. Но перемены были необходимостью. К тому же, эксперимент показал, что концерты без него проходили бодрее, парни прекрасно обходились без ведущего и его присутствие на сцене было, скорее, балластом, чем двигателем процесса. Поэтому он решил больше не ездить на концерты. Он был нужен здесь, в Москве. Ребята становились популярнее, проектов и рекламодателей — больше, да и, в целом, импровизация как жанр нуждалась в свежей крови, и кому как ни Стасу заниматься расширением. Всё это, конечно, отговорки, в настоящей причине отказа от поездок на концерты он даже себе не хотел признаваться. — Ты уверен, что это правильное решение? — Шастун смотрел пристальнее, чем обычно, будто чувствовал, что Стас чего-то не договаривает. — Абсолютно. Вы видели реакцию в соцсетях и большинство голосов за то, чтобы концерты были без ведущего. — И с каких это пор ты прислушиваешься к мнениям из интернета? — Арсений стремительно влетел в кабинет с хитрой улыбкой на лице, своим вопросом стараясь подловить Шеминова. Он сел рядом с Антоном, слишком близко, ближе, чем стоило бы, диван не такой уж и маленький, и ткнул того в бок, подмигивая и заливаясь смехом, словно подловить ему всё-таки удалось. — О, Арсений, а ты сегодня в игривом настроении? — зачем он касался Антона, Стас себе не мог объяснить. Но продолжал пялиться на то, как соприкасались их плечи и в какой непостижимой близости находились их колени. Во рту пересохло. — А, может, оно и к лучшему, — произнёс Дима, выныривая из Твиттера, — нужно выходить из зоны комфорта. Серёжа, как обычно, опаздывал, но все и так знали, что он не был против перемен. Да и голосования никакого не было, в общем-то, всё уже решено и Стас просто ставил всех в известность. — Вы знаете, что делать, — он поочередно смотрел в глаза то Антону, то Арсению. — Главное, не переусердствуйте. — Стас, мы взрослые люди, умеем держать себя в руках, — Арсений отчего-то снова заулыбался и посмотрел в глаза Антону, а тот заулыбался в ответ. Это заходило слишком далеко. Но что самое ужасное, это была идея Стаса. Он с самого начала заметил, что играть пару у них получалось органичнее, чем у кого-либо ещё, и фанаты заметили, чем только подтвердили его предположение. Тогда он думал, что это отличный способ поднять рейтинги, и он не просчитался. Вот только одного не учёл. Арсений смотрел на него с легкой насмешкой, словно понимал, что этот проект приносил Стасу боль, словно знал, что он своими же руками выкопал себе яму и с невообразимой скоростью летел в неё. Словно знал, что чем больше Антон и Арсений тонули в гейской теме, тем больше Стас тонул в голубых глазах с этой необъяснимой искрой, значение которой он никогда в жизни не сможет понять. Всё начиналось как шутка. Парням было даже забавно наблюдать за тем, как визжат фанатки от каждого взаимодействия, проверять количество написанных фанфиков и нарисованных артов. Это было время, когда всё было в новинку. Но происходящее на сцене и на съёмках никак не отражалось на их отношениях в жизни: Антон начал встречаться с Ирой, а у Арсения совсем недавно родилась дочь. — Но знаешь что, мой друг родной? Тебя я вижу под луной. Тебя я вижу без одежды. Оставьте, бабоньки, надежды. Первый звоночек. Стас не сразу понял, что это начало его персонального ада. Сначала он смеялся, как и все, думал, что в голове Арсения происходят какие-то необъяснимые процессы, способные по итогу выдавать такое. Но когда выпуск вышел в эфир, всё изменилось. Он слышал, как смеялась Дарина, но словно сквозь стену. В голове гулом отдавались слова, произнесённые Арсением, помноженные на взгляды, касания, вздохи, которые он видел раньше, но не понимал значения. Арсений всегда говорил, что любовь на сцене сыграть нельзя. Настоящую любовь. И когда он соглашался на проект «Артон», как его окрестили в интернете, он воспринимал его не всерьёз, а, скорее, как вызов своему актёрскому таланту. Но что, если это уже не игра? Арс, конечно, отличный актёр, но разве можно настолько контролировать всё происходящее и постоянно быть в образе? И разве можно вызывать такой отклик у Антона лишь своей актёрской игрой? И с этого момента началось. Он видел каждое касание, неровный вдох, неоднозначную шутку и терпел, терпел, терпел. До боли в груди, до искусанных губ от бессилия, до сжатых кулаков и следов от ногтей на ладонях. Проект «Артон» разгонялся так же стремительно, как сердце от одного взгляда голубых глаз. И даже когда Арсений ясно дал понять шипперам о своем к ним отношении, хотя, казалось бы, с чего такая открытая неприязнь, Стас не свернул проект. Ну почему же он не свернул проект? Тогда он не знал, что это приведёт к тому, что проект со сцены перетечёт в жизнь. Любовь на сцене сыграть нельзя. И случился эфир «Песен», после которого они оба на несколько дней пропали с радаров. Случилась их первая ссора, причину которой Стас не узнал до сих пор. Он даже пытался всё прекратить, ставить их реже в пару на съёмках, но чем меньше их было на сцене, тем больше их было в жизнях друг друга. И отношение к шипперам почему-то вдруг стало более лояльным, словно Арсений что-то понял сам для себя, но этим он точно был не намерен делиться с ним. Развод Арсения и охлаждение Антона к Ире. Он точно знал, что Антон и Ира почти не проводили время вместе, Дарина всё рассказывала мужу. Поэтому они старались как можно чаще собираться парами на праздники, ездить куда-то. Чтобы не дать Антону ещё больше завладеть Арсением. Его Арсением. Любовь на сцене сыграть нельзя! Десятки, сотни, тысячи раз он повторял себе эти слова и убеждался, что это не игра, совсем не игра. Он понимал, что своими руками дал им карт-бланш на гейство, из-за чего их взаимодействия больше напоминали порнографию. Из-за чего Стасу хотелось кричать, что это ЕГО касания, ЕГО вдохи, слова, взгляды. Все это принадлежало ему, он это создал. Но он тихо молчал, оставаясь за кадром. Стеклянным взглядом смотрел на это со стороны, отрывая от сердца по кусочку, чтобы в конечном итоге там осталась дыра, заполнить которую могло только чудо. А имя этому чуду — Арсений. И вот сейчас он оповестил всех, что на концерты они будут ездить без него, тем самым признавая своё поражение. В войне, которую сам же и развязал, против соперника, которого никогда не смог бы победить — себя самого. — Стас, можем поговорить? — спокойный голос Арсения вывел его из оцепенения. В нём не было ни капли насмешки, что заставляло насторожиться. Но он был не в силах противиться и они вышли. Арсений был непривычно серьёзен. В глазах вместо привычно тёплых веселости и игривости теперь видна решимость и опасный огонь. Стасу было физически больно смотреть в эти голубые глаза, как бывает больно щекам и рукам на морозе. — Я ведь совсем не этого добивался. Не думал, что ты решишь отказаться от гастролей, — произнёс Арсений, внося ещё большую смуту в сознание Стаса. Мысли и так путались, а теперь затянулись в какой-то совершенно нераспутываемый узел. Близость Арсения только усугубляла положение, заставляя рассудок мутиться, а сердце бешено колотиться. — И чего же ты хотел на самом деле? — полушёпотом произнёс Стас, с этими словами выпуская наружу свои последние силы. Арсений посмотрел на губы Шеминова и Стас отзеркалил движение его взгляда. Затем он снова посмотрел в глаза, но Арс, не отрывая взгляда от губ, сделал шаг вперёд, затем ещё один. Расстояние стремительно сокращалось, каждый шаг отдавался грохотом в голове, воздуха катастрофически не хватало. Если бы на теле Стаса был измеритель содержания кислорода в воздухе, его отметка давно ушла бы в минус. Губы прикоснулись к губам, пульс остановился. Сколько раз перед сном Шеминов прокручивал в голове этот момент, каждый раз разный. То нежный и невесомый, то страстный, бурный и обжигающий. Но в реальности всё было не так. Поцелуй был трепетным, бережным и одновременно требовательным. На такое фантазия Стаса была не способна, это было слишком по-настоящему. Кончиками пальцев, словно боясь навредить, Стас касался Арсения. Торопиться не хотелось, хотелось только целовать, касаться, а затем ещё целовать. Чувствовать древесно-еловый запах, вкус недавно выпитого кофе на губах, биение сердца, пульсом отдающееся в местах прикосновений, жар тела. Стас приоткрыл глаза, чтобы видеть его. Чтобы доказать себе, что это не сон. Глаза Арсения тоже приоткрылись и когда они встретились взглядами, то не смогли сдержать улыбки. Это вернуло их на землю и они оторвались друг от друга. — Я всё равно ничего не понимаю, — сказал Стас и тут же пожалел, по привычке ожидая очередного подкола насчёт его умственных способностей. Но Арсений только тепло улыбнулся, прижал к себе и уткнулся носом в макушку. — Ну неужели ты думаешь, что я не видел, как ты бесился? Как вырезал всё, что было связано со мной и Антоном, как не ставил нас в пары на играх. Да у тебя же на лице все написано! Стас прижался к груди Арса и выдохнул. Возразить на это ему было нечего, да и не хотелось совсем. — А ты мне, на самом деле, понравился сразу, как только познакомились, — продолжил Арсений. — Думаешь, почему я с Дариной пытался подружиться и вообще с вашей воронежской тусовкой проводил время? А потом я втянулся, мне так нравилось тебя злить, было интересно, что должно произойти, чтобы ты наконец признался, — озорной смех наполнил воздух переливами, от которых становилось ещё теплее. Стас вдруг вспомнил то, что больше всего не давало ему покоя. Он нехотя оторвался от Арсения и пристально посмотрел ему в глаза, чтобы заметить малейшую ложь, если она появится. — А как же «любовь на сцене сыграть нельзя»? Что это было тогда? — Нельзя. Если в твоём сердце нет любви, получится неправдоподобно, — ответил Арсений, и это был самый искренний ответ в его жизни. — А в моём сердце она есть. Он крепче прижал к себе Стаса и снова прижался к его губам, через касание передавая все тепло своего любящего сердца.