закрой глаза и не дыши

***

Эйден не мог решить, что ему сейчас выбрать — топор, сделанный из дорожного знака, или биту с гвоздями. Именно чем-нибудь из этого ему хотелось стукнуть Хакона по любому месту. Хоть по голове, хоть по хребту, хоть по заднице… Вот из-за последнего хотелось сильнее всего. Ну кто так виляет своей филейной частью перед другом? Пилигрим однажды подумал, что ему почудилось, но Хакон в ответ на его недоуменный вид подмигнул и показательно качнул бёдрами из стороны в сторону. Сука. Такими темпами весь запас терпения закончится, и придётся где-то оформлять доставку на новое. Парень уже чувствовал запах гари, исходящий от напряжённых нервов. Знал бы бегун, каких ему стоит усилий сдерживаться и не накинуться на него во всех смыслах. Личные границы и тюремные правила собственного организма спасали задницу мужчины полную шил разного диаметра. Хакон хотел на одной из вылазок отпустить пошлую шутку, но осёкся под чужим взглядом. Впервые Эйден его так напугал. Даже когда он на Базаре кучу времени назад начал обращаться было не так стрёмно. От взгляда пилигрима сводило желудок, а по спине скатывался холодный пот. Даже моргать не хотелось, а то мало ли, что произойдёт. Вдруг парня заметно отпустило, и он больше злобно не таращился. То, что Хакон молчал из-за этого половину пути было и так понятно. Его будто на место поставили. Причём не самым приятным способом. Хакон предпочитал молчать, хотя бы с бдсм-кляпом во рту. После него, всё же было приятно и не важно, в какой позиции он тогда бывал. В сексе у него особо разграничений не было. Зачем выбирать, если можно попробовать всё? Во всех позициях, позах и других прелестях свитч образа половой жизни. Больше взгляда Хакона пугало поведение Эйдена во время драки или битвы. То, как он безжалостно втыкает нож или любое другое лезвие в кусаку, а потом со звериным, но тихим рыком выдирает его. Естественно, убедившись в смертельном результате. Ладно бы это, но то, как он выглядел после всего этого. Взгляд, наполненный лавой, дымом и внутренней болью. Иногда бегун замечал тонкую дорожку от слезы, но списывал всё на пот. Ещё пеплом бы его обсыпать и получился бы представитель филиала ада на земле. Эйден держался долго. Очень долго и всё ради того, чтобы доверие к его персоне дошло до отметки «я не боюсь спать с тобой в одном помещении». Иногда ночью на него накатывала его мрачная сущность и руки тянулись к чужому горлу. Благо мозги всё ещё работали и хватало сил выйти на воздух и побиться головой об стену. В прямом и переносном смысле. Оставляя после себя кровавый след, а утром прятать рассеченный лоб под капюшоном. Зачем убивать человека, к которому испытываешь чувства больше дружеских? Вот Лоан хотелось сломать шею. Или Софи… Может даже и Барни, если под руку попадётся. Иногда он бесил до кровавой пелены перед глазами. Он неплохой парень, но иногда непробиваемый дурак, пытающийся петушиться перед сильным противником. Эйден не бьёт просто так. Ждёт подходящего момента, чтобы без свидетелей врезать по скуластому лицу. Смотрит, как голова резко и с тихим выдохом откидывается назад. Барни оглушён и напуган. Пятится назад, прижимая ладонь к щеке, забывая все грубые слова. Загнанно дышит и пытается утереть кровь, выступившую из рваного пореза. Точно синяк появится. И Колдуэлла это до странного устраивает. Его достали вечные подколы и грубые высказывания, так что проще пресечь всё это разом. Перерубить хрупкие отношения, как кости у пойманной птицы. Всё же некоторые дни были слишком голодные. Брезговать дичью и воротить нос — совсем невыгодно. Барни теперь обходил пилигрима стороной и старался не подходить ближе пяти метров. Прятался трусливо за крепкой спиной Роу и тихо жаловался тому на ухо. Миротворец мягко ему улыбался и сжимал плечо крепкой хваткой. Заботился и не давал встрять в ещё больший пиздец. Даже контролировал теперь объём выпитого в баре и утаскивал к себе, стоило Эйдену появиться на горизонте. Забавно и вроде бы даже мило. Барни нужен тот, у кого хотя бы немного присутствует мозг и адекватная фигура поведения. Даже Софи со своими тараканами не так положительного на него влияла. Ей бы тоже не помешало заняться собой, а то уже начинал подбешивать её приказной тон и хмурое лицо. Не так сделал, не туда сбегал, не так быстро принёс данные. Тот же Хуан старался смягчить голос, даже когда был недоволен. Ему просто нравилась компания пилигрима и его мордашка. Сложно ругать того, кто приятно выглядит и ласкает взгляд своими изгибами. Даже если в руки не даётся, шипит и кусается. Хакон будто специально подстёгивает плохое настроение Эйдена. Чаще язвит, не затыкает свой рот, когда его просят, сыплет пошлыми комплиментами… Переходит все границы дозволенного, как ренегат зону Базара. Проникает под кожу своим цепким взглядом и прячется там. Впивается крючьями своих слов в самое сердце, заставляя его ошалело трястись в груди. Так и до тахикардии недалеко. Хочется размазать его улыбчивое за последнее время лицо по асфальту. Потом потянуть за волосы, вслушиваясь в хриплое дыхание, и ударить ещё раз. Бесит до кровавых мушек перед глазами. Уже даже метафоры кончаются, а он всё никак этого не поймёт. Может, стоило его скинуть с крыши, когда был шанс? Может, тогда бы жизнь стала проще? Может, тогда бы не пришлось мучиться от внезапных стояков по утрам? Может, если зажать его в тёмном углу и трахнуть, то мозги встанут на место? У Эйдена заканчивается терпение и идеи. Руки уже на автомате тянутся к ножу на бедре, когда бегун появляется в зоне видимости. Зверь внутри клокочет от радости и, рыча, просит его крови. Скрежещет когтями о грудную клетку и как сорвавшийся с цепи пёс, лает на чужака. Скулит и умоляет дать укусить и вырвать глотку. Чтобы больше не слышать это приторное «малыш» и льющиеся иногда в предложениях слова на французском. И этот плавающий, как листок в луже, акцент больше не будет висеть на ушах вместе с его ложью. Мигрень больше не будет докучать. А она возникала как раз таки от его бесконечной болтовни. Вот только Эйден влюбился. Поэтому и держал за цепь своего «цербера», гладил его по холке и подкидывал мясо в виде стычек с ренегатами и зарвавшимися миротворцами. Выкидывал его за порог своей адекватности, когда сталкивался с кучками кусак. Давал волю, когда особо сильный крикун загонял в угол. Хакон не понимал, что висит на волоске. Таком тонком и уже почти полупрозрачном. Раскачивался на нём, как в петле, затягивая её на своей крепкой шее. Настоящий идиот. Беспечный, но, сука, такой красивый. Колдуэлл научился беспалевно залипать на его руки, когда тот готовил или затачивал свой топор. Когда зашивал рану на бедре или грыз стыренное из лавки яблоко. Хотелось зависнуть на его спокойном образе подольше, когда он читал заметки, оставленные на стене в «Рыбьем глаза». Когда с лёгкой ухмылкой перебирал добытые из заброшенной квартиры шмотки или консервы.       — Я не железный, Хакон. Прекращай так делать.       — Тебе не нравится, что я облизываю губы, малыш? — Бегун наклонил голову на бок и, сонно жмурясь, посмотрел на Эйдена. Губы сохли после слишком ветреной погоды, и хотелось их как-то увлажнить. Слюна — единственный вариант. Попробуй в нынешнее время найти бальзам. Фигу с маслом проще достать, чем его. Хакон почти засыпает, поэтому совсем не следит за тем, как на него смотрят. Теряет хватку и голову, когда рядом «малыш». Доверяется бездумно, что это даже мило. Прикрывает глаза, когда чужие пальцы разминают кожу головы, путаясь в отросших волосах. Очень глупо, но это идёт Эйдену на руку. Можно спокойно завалить на пол убежища и стянуть запястья за спиной собственным ремнём. Бегун очухивается, но уже поздно. В спину впиваются ногти, а в загривок — зубы. Полуглухой рык оглушает и пугает до холодного пота. Колени бы подкосились, но куда ниже «паркета» падать. Рёбра трещат от сильного давления. Позвоночник ноет и щёлкает от боли, когда худое колено упирается в него. Эйден безжалостно впивается им и медленно прокручивает в разные стороны. Так именно он чувствует каждое пошлое слово, небрежно прилетающее ему в лицо. Так он чувствует, когда его предают, а потом на коленях приползают с извинениями. Особенно, если они процентов на сорок неискренние. Не умел бегун просить прощения и делал это на отвяжись. С кучей речевых оборотов, взмахов руками и приторных предложений провести ночь вместе. Как шутка и не более. А Колдуэллу до дрожи в руках и паху хотелось. И сейчас он воплощал все свои желания в жизнь. Заставлял Хакона вертеться ужом под ним. Прогибаться в пояснице, когда колено слишком давило на спину. Раздвигать неосознанно бёдра в стороны, потому что принять приподнятое над полом положение никак не получалось.       — Эйден, ты не пьян случайно? Впервые тебя таким вижу. Ты меня пугаешь, — слушать, как голос нервно срывается вниз, заставляя активизироваться ненавистный акцент по полной — великолепно. Эйден кайфовал и завёлся не на шутку. Бегун хрипло сипит, когда его лицо вжимают в пол. Горло царапается о доски, что был риск теперь получить пару заноз. Плечи свело от тугой боли, но придётся потерпеть. Как выбраться, когда все тузы у младшего поколения? Приходится принимать правила игры, которая пока что пугает. Всё же Хакон был на голову отбитым любителем бдсм. Связывание он не практиковал, поэтому и не мог сейчас понять, нравится ли ему это или нет. Хотелось снять кофту и прикоснуться кожей к коже. Чтобы чувствовать через спину биение чужого сердца. Эйден поднимает свою «жертву» за предплечья и перетаскивает ближе к кровати. Ставит на колени, заставляя улечься грудью на простыни. Хакон облегчённо выдыхает, неуверенно ёрзает, но всё же прогибается в пояснице. Его пугает молчание и тяжёлое дыхание за спиной. Хотя крепкие руки, которые сейчас на удивление нежно и аккуратно держат за талию, немного успокаивали. Член заинтересованно дёрнулся, стоило пилигриму оставить первый в жизни грубый засос. С прокусом до капельки крови. С будущим синяком. Хакона пробивает. Возбуждение, как ток пробегает по жилам и оседает в паху. Давно его так не штырило от нижней позиции. Последний раз так было полгода назад, и то в пьяном угаре. Переспать с миротворцем и даже не помнить на утро его имени — отличный план. Удивительно, как по кораблю ещё не ходят слухи о его развязных стонах. Сейчас же их слышал только Эйден. Он ловил каждый выдох, вдох и полувскрик. Старался достичь идеального баланса движений своего рта и звуков, которые издавал бегун. Тот то вообще уже себя не контролировал. Бесстыдно прогнулся в спине, прижимался задницей к чужому стояку и хрипло стонал. Даже что-то шептал на французском, когда не мог собрать слова в единую кучку. Терял в голове словарик по речи на английском. Эйден за каждое новое слово на неизвестном ему языке сильно кусал Хакона за ухо и под ним. Оставлял мелкие ранки и засосы. Помечал территорию. Сонная артерия так и просилась на зуб. Призывно дергалась, а кожа над ней так манила. Впиваться в неё и мягко посасывать… Колдуэлл чуть не потерял голову, когда развернул голову бегуна и поцеловал его. Криво, косо, сбивчиво, рвано, но так вкусно. Невозможно было оторваться. Тьма почти нахлынула, когда Хакон неожиданно всхлипнул, не справившись с эмоциями. Для него это определённо был шок, но он пытался справиться. Зверь же внутри Эйдена почувствовал этот момент слабости и предлагал им воспользоваться. Предлагал растерзать, оставить больше следов, сделать больно в ответ на прошлую психологическую боль, заставить умолять остановиться или продолжать дальше.       — Малыш, пожалуйста… Я хочу тебя, ты же видишь это? У пилигрима сносит остатки крыши и нервной системы. Бутыль с маслом, лежащая всё это время в кармане, тут же ложится на ладонь. Тратить время на растяжку особо не хотелось, но приходится. Хакон закусывает губу, сдирая остатки уже мёртвой кожи. Кровь с неё стекает по подбородку и впитывается частично в воротник, частично в простыню. Эйден совсем не нежно подготавливает — грубо проезжается пальцами по простате, заставляя вздрагивать от наслаждения, а после ударяет свободной ладонью по голому бедру. Чередует кнут и пряник. Через каких-то десять минут бегун чуть ли не плачет от переизбытка эмоций. Кожа на заднице и ноге горит, а член прижимается к животу. Хакон тихо стонет и буквально умоляет войти в него. Эйден же смотрит, насколько его хватит. Ненадолго. Терпение быстро кончилось, как и понимание, что ласки и нежности точно не будет. Сжать бы пальцами простынь и стояк, но руки всё ещё крепко связаны. Пилигрим даже показательно пару раз задел пальцем пряжку. Созерцать спину не хотелось, да и чужие руки уже начали дрожать от неприятной боли. Пришлось развязать, но перед этим взять слово, что меняться позициями уже никто не будет. Хакон с наслаждением трёт затёкшие конечности и стягивает штаны с бельём полностью. Кровать была так близко, но похоже, что иметь его будут сегодня прямо на полу.       — Закрой глаза, — приказной тон действует, как мягкий хлыст. Эйден молча наблюдает за тем, как бегун пытается выровнять дыхание. Как пытается довериться дальнейшей неизвестности. Пальцы сами ложатся ему на горло, легонько давят чуть ниже кадыка. Хриплый вздох вырывается из горла, но Хакон всё же не открывает глаза. Хороший мальчик. Внутренний эйденовский зверь снова ликует. Ему разрешили проявить характер, хоть и совсем немного. Когти пришлось спрятать до поры до времени. Пришлось обходиться малой кровью и стонами. Хакона ведёт от недостатка кислорода, что он даже не чувствует, как в него проникают. Под веками проскакивают цветные пятна, как в калейдоскопе. Эйден ослабляет хватку и целует проявившиеся пятна. Ему даже немного стыдно, всё же не рассчитал и перестарался. В ответку его обвивают ногами и придвигают ближе. Бегун хочет больше, но немного понежнее. Это видно по дрожащему кадыку и тонкой слёзной дорожке, очертившей скулу. Хочется заткнуть ему кляпом рот, чтобы не вырвалось из груди и слова. Но хватает только на то, чтобы грубо вколачиваться. У Колдуэлла это первый раз с мужчиной, поэтому все движения сквозят неуверенностью, а руки периодически сжимаются на чужих плечах, ища опоры и поддержки. Хакон это чувствует и пытается направить, ни слова ни говоря при этом. Не подначивает, не шутит, не дразнит. Просто показывает, как ему нравится. Пока Эйден, тихо рыча ему в ухо и грубо кусаясь, двигается. Внутри уже всё горит от резких проникновений, но член всё же стоит. Истекает смазкой, будто у них сейчас не грязный секс на полу, а самый шикарный — на кровати. И в лопатки не упираются доски, а мягкий матрас. Голова лежит на подушке, а не периодически ударяется затылком о что-то твёрдое.       — Малыш, можно мне кончить?       — Думаю ты заслужил, так что разрешаю. Пальцы Эйдена обхватывают чужой ствол и опять немного неуверенно двигаются. Опыта маловато, а амбиций полно. Хакон снова ничего не говорит. Просто приподнимает бёдра и медленно опускается. Подсказывает и подталкивает к правильным действиям. Зверь внутри пилигрима загнан в угол непониманием. Он не привык видеть бегуна таким молчаливым и податливым. Хотелось крови, грязи и похоти. Грубости и так уже было полно, стоило просто взглянуть на следы от ногтей с множеством царапин, укусов и засосов. Некоторые даже кровоточили. Эйден не сдержался и наклонился к одному порезу, чтобы с утробным рычанием слизать капельку крови. Металлический привкус забил всю полость рта. Не противно, но странно. Хотелось ещё и ещё, что напугало. Хищный блеск в глазах оттолкнул бы Хакона, но он всё ещё прикрывал веки, как его и просили. Можно было бы, как последняя сука, кончить внутрь, но Эйден выходит, чтобы излиться на чужое бедро. Бегун тоже отходил от оргазма и пытался отдышаться. Рука парня только что испарилась с его шеи, и воздух стал резво поступать в организм. Снова цветные круги. Глаза слезились, но в них не было ни грамма ненависти или недовольства.       — Если я настолько тебя выбесил, малыш, то в следующий раз давай трахнемся хотя бы на кровати. Поясница теперь отваливается. Стоит ли сказать, что Эйден не испытывал из-за этого муки совести? Ему было шикарно. Так давно не было секса, да ещё и такого. Внутри бил огромный фонтан эмоций, что можно было в нём захлебнуться. Хакон дождался утвердительного кивка и потянулся за поцелуем. Смешивать дыхание в один общий клубок и наслаждаться им после такого — идеально. Только сейчас пальцы пилигрима ласково коснулись чужой спины и прогулялись до поясницы. Так он просил прощения за свою несдержанность. По другому пока не умел, но никогда не поздно научиться. Хакон же смог вовремя заткнуться и поддаться чужим желаниям. «Цербер» не утолил свой голод, но без косточки его не оставили. Бегун же ещё долго нормально ходить не сможет и теперь будет несколько дней стонать, когда ему будут массировать спину.