Сердце августа

      Мягкое солнце начала августа падает за горизонт. Лёгкий ветер шевелит длинные ветви-косы старых плакучих ив, опускающихся почти до потрескавшихся плит площади перед волгоградским вокзалом. Я... я же сижу на бетонном ограждении площади и наблюдаю, смотрю, как разворачивается картина того, чего сама не смогу никогда.       Ася, как всегда, легко и ненавязчиво повисает на шее очередного кавалера, совсем не замечая того, как маслянисто скользят руки и взгляды, как вспыхивают ревностью и похотью глаза. Девчонки, особенно так правильно, по-эльфийски красивые — в тусовке редкость, вымирающий вид. Она искренне верит в то, что её поведение — вариация нормы, что в том, что она делает, нет «ничего такого», что все всё правильно понимают, что «просто друзья». Поражает и одновременно шокирует эта наивность, святая простота.       Я никогда не могла так легко переходить на телесный контакт. По сравнению с ней я родилась старухой, осторожной и недоверчивой; для меня мужчина прежде всего опасное неуправляемое животное, дикое, необузданное, но по-своему прекрасное. Животное, которое ни в коем случае нельзя раззадоривать без определённой цели: не будешь же махать перед носом у голодного тигра куском окровавленного мяса. Мужчина — тот же хищник, только цивилизованный и более коварный. А она делает именно это — дразнит и ластится, чешет за ушком, и не одного, а всех сразу. Ей шестнадцать, а им от двадцати пяти и к тридцати. Уж точно не в «просто дружбу» и невинные поцелуи в щёчку с ней хотят поиграть. Детские игры давно перешли в горизонтальную плоскость.       Шелковистые длинные русые волосы обнимают Асю покрывалом, скользя по спине, путаясь и попадая в чужие руки: дева эльфийская, одна штука — поставить на витрину и смахивать пыль. Она считает себя неприкосновенной принцессой этого маленького болотца, кишащего крокодилами, принцессой маленького мужского тестостеронового королевства.       А я... я сижу, погружаясь в тревогу, в предчувствие надвигающейся беды. Мне страшно как ни за кого и никогда. Её чистота и наивность кажутся какой-то высшей ценностью, чем-то недоступным и хрупким, чем-то, что стоит сохранить, не дать хрустальной вазе разбиться о циничную действительность со всей грязью и похотью, что сопровождают взрослую жизнь. У неё есть то, чего никогда не было у меня: наивность и невинность. Не физическая — этим изъяном никто из женского пола не обделён от рождения. Скорее душевная. Если с типично женским недостатком справиться удалось легко, стоило лишь задаться целью и, поддавшись — не любви — любопытству, осуществить задуманное, точно следуя плану, то вот душевной я, кажется, и не имела. Ожидать подлянки от всех и каждого — это же нормально, не так ли? Я — дитя большого циничного города; там нет места невинности, там живут одиночки.       Искусственный шёлк широких брюк скользит по ногам, к стопам подбирается тепло через тонкую полоску подошвы мокасин, ветер шевелит волосы, щекочущие шею и плечи, виски́ ломит, переносицу покалывает, глаза сегодня устали от очков почти до боли. Или это психосоматика: тревога, отражаемая болью? Мучительно хочется курить.       Я устала. Устала быть старшей умной осторожной сестрой-попугаем, устала убеждать и доказывать, что так делать нельзя, что это опасно, что рано или поздно подобное поведение плохо кончится. Устала и до дрожи в коленках боюсь оказаться Вангой, потому что предчувствие, мать его, бьёт во все колокола.       Вдох-выдох, прикрывая веки, прогоняя цветные пятна, которые тут же возникают вместо блаженной, такой желанной сейчас темноты. Одиночества и покоя хочется до покалывания в кончиках пальцев.       — Ты грустная, Мора. Задумалась? Давай сбежим и пойдём гулять.       Тёплый низкий голос заставляет открыться уставшие глаза, упираясь взглядом в белую футболку и лёгкие серые брюки.       Призрак, оправдывая своё имя, появляется рядом бесшумно. Серо-голубые, так похожие на бушующее море, чуть раскосые по-восточному, смешливые глаза за стёклами тонкой золотой оправы; яркие губы, готовые в любой момент расплыться в хитрой улыбке; бронзовый загар и шапка вьющихся, выгоревших на ярком южном солнце светлых волос цвета спелой пшеницы; широкие сильные плечи и изящные кисти. Термоядерная смесь из казаха и русской, яркая экзотичная красота. Призрак, который с самого первого дня нашего мимолётного знакомства взял на себя роль личного рыцаря.       Ты — полная моя противоположность, Призрак. Я холодная, как родные питерские камни, бледная до синевы или сгоревшая до красноты, неулыбчивая, с глазами и волосами, словно рождёнными из палитры торфяных болот. Кикимора — что с меня возьмёшь. Абсолютно чужая на фоне однообразных модельных мальчишеских фигур, слишком женственная, с большой грудью, тонкой талией и широкими бёдрами. Слишком другая, слишком «умная и самодостаточная», чтобы быть интересной большинству ровесников, и чересчур злая, циничная и привередливая, чтобы довольствоваться абы кем. Слишком закрытая и колко-ядовитая, никогда не дающая спуску, я ношу «когти тигрицы под перчаткой», то и дело втыкая в кого попадётся, а потому Мора-трясина, язвительная душа компании и вечная жилетка, существо, в графе «личная жизнь» у которой всегда стоит вопросительный знак. Ибо нефиг. Мой личный демон и моя одержимость не в счёт.       Я — «сильная, независимая, самостоятельная» и ещё куча штампованных эпитетов, которыми сейчас модно себя награждать. Я такая — вернее, кажусь такой, — но с тобой, Призрак, почему-то чувствую себя маленькой, и с тобой, мне кажется, я смогла бы быть слабой. Так мучительно-сладко хочется быть слабой хоть с кем-то, доверять хоть кому-то, не боясь удара в обнажённую спину.       Ты берёшь за руку и буквально сдёргиваешь с насиженного места, тянешь за собой, а я вспоминаю, что забыла у Аси телефон, но сейчас всё равно. Мобильник держит не хуже туго натянутого поводка, вот только я собираюсь соскочить. С тобой.       Под ноги ложится прямой, как стрела, проспект, медленно садится солнце, падая в Волгу. Мы просто движемся куда-то, ради того, чтобы просто идти. Южная ночь погружает в мир приглушённых красок, жёлтых фонарей и обжигающе ярких фар. Ты покупаешь бутылку смородиновой «Фанты», и я вдруг понимаю, поймав глазами циферблат уличных часов, что бродим по городу почти не разговаривая. Нам не надо слов. Просто идём, и вечно ледяные пальцы согреваются в твоей руке. Ты держишь так бережно, словно боишься сломать, но при этом не выпускаешь ни на минуту, будто бы вот-вот потеряешь. Это согревает где-то на уровне первобытного инстинкта. Я мучительно боюсь касаний, но оставляю руку в твоей. Не сопротивляюсь. Не отталкиваю. Сама не зная почему, но даже не пытаюсь найти ответ.       Ночь обнимает, прячет ото всех. На виду, но растворяясь, теряясь в шуме и суете, среди людей и одни, поглощённые вечной суматохой неспящего, неумолкающего города. Мы выходим к подножью лестницы погружённого во тьму Мамаева кургана. Стоим, глядя на почти недоступную в этот момент ярко освещённую Родину-мать, возвышающуюся на фоне угольно-чёрного неба в лучах прожекторов. Переглядываемся и бежим по ступенькам вверх, не сговариваясь, замирая уже на железнодорожном мосту, оглушённые стуком колёс, светом окон уходящего поезда, такого же, как тот, что увезёт меня домой совсем скоро.       Ты обнимаешь, словно желая спрятать или удержать.       Состав уносится вдаль, набирая скорость, и мы медленно идём выше, окаменевая у Озера слёз, не в силах ступить на его территорию. От вида идеально спокойной глади воды, подсвеченной только луной, и барельефов пробирает по коже мороз. И что-то не пускает, не даёт нарушить священный покой этого места, где сосредоточено горе тысяч людей.       Встречаемся взглядами, ловя настроение друг друга, срываемся в сторону, продираясь наверх тонкими заросшими тропками, царапаясь в темноте, но не расцепляя рук.       Критически важно в этот момент просто держаться друг за друга.       Тяжело дыша, вылетаем на площадку, ведущую к Вечному огню. Во тьме ночи он — бьющееся сердце, оправленное, не закованное в камень, свободное и дышащее языческое капище, похожее на круглый кабошон из янтаря. Жёлто-оранжевые всполохи живого пламени, мерцающие на смальте, стекле и позолоте мозаик, отражающиеся от холодного полированного гранита. Он — душа и алтарь этого места. Он — место поклонения.       Мы идём к постаменту Родины-матери, поднимаясь по лесенке, забираясь на первую невысокую ступень.       — Полезли наверх, прямо к ногам?       Критически смотрю вверх, с трудом дотягиваюсь до края пьедестала кончиками пальцев, вставая на носочки, вытягивая тело струной. Я не подтянусь даже если очень захочу.       — Лезь сам. Я не достану, но подожду внизу, — стараюсь, чтобы не звучало разочарованно.       — Я помогу. Я подниму тебя.       — Ты с ума сошёл, я же тяжёлая, — пробуждается страх высоты, страх довериться.       — Я не уроню тебя, — уверенно, спокойно и чуть просяще звучит твой голос.       Ты держишь за руки и смотришь в глаза. А я... я тону сейчас в тебе, в почти невидимых в свете луны серо-голубых, почти ртутных в этот момент, зрачках, которые угадываются в неясном свете. Взгляд, спрятанный за тонкой оправой, в стёклах которой отражается луна, пронзает насквозь. Ты смотришь, молча умоляя довериться, дать тебе шанс, мой благородный рыцарь.       По телу разливается странное непривычное тепло, расползающееся от позвоночника. Чувствую, как сильнее сжимаются руки. Ты не даёшь сбежать, хотя, скорее всего, догадываешься, что я вот-вот готова сорваться в панике.       Я никому не позволяю брать себя на руки, и ты знаешь об этом, мой рыцарь, но всё равно просишь.       — Доверься мне, Мора, — пробирает голос до самого нутра, сжимая в комок страх, неуверенность, гордость, панику.       И сил отказать просто нет. Не могу вот так отказать, глядя в бесхитростные, умоляющие о толике доверия глаза. Для меня это почти прыжок веры: отдать весь контроль, оказаться в чужих руках. Я слишком долго воевала за свою свободу, чтобы отдать её вот так.       Ты поднимаешь, смыкая руки на талии, подталкиваешь вверх, и хватает сил подтянуться, залезть на высокий каменный куб. Залезаешь следом, почему-то босиком. И мысли не возникает закинуть наверх ботинки. Мы как всегда гениальны в своей глупости.       Стоя в ярком свете прожекторов на высоком пьедестале статуи, где гуляет ветер, мёрзнем, смеёмся в каком-то сумасшедшем порыве, живя на одной волне, а перед нами лежит Волгоград, пронзаемый золотыми стрелами-проспектами; змеится лента великой Волги, подсвеченная луной, отражающая в себе тысячи звёзд южной ночи; за спиной возвышается величественная громада Родины-матери.       Ощущение свободы и странной аномальной близости пьянит похлеще вина. Ты опять подбил меня на безумство, затащил в маленькое приключение, как то, что стоило дырки на коленке любимых брюк, потому что лазать через забор ночью было такой себе идеей.       У тебя удивительный талант раскрашивать повседневность всполохами эмоций, возвращать мне краски, вытаскивая на свет беззаботную девочку, играть которой я давно уже не даю. Это странно. Мы едва знакомы, но с тобой я могу быть, а не казаться.       Мы сидим в ногах Родины-матери и мёрзнем. Семь ветров Мамаева кургана немилосердно кусают несмотря на тёплый август. Холодно, но даже мысли нет сбежать домой, вернуться к беснующейся Асе, которая, скорее всего, растерзает нас обоих за то, что удрали, не сказав ни слова. Она готова ревновать меня к столбу, не то что к тебе.       Эта ночь только наша. Жмёмся друг к другу, пытаясь согреться, я полулежу в твоих руках, положив голову на плечо. Течёт медленный разговор ни о чём: о Профессоре, книгах, музыке, учёбе, звёздах. Красно-оранжевый Марс так низко, что мерцание можно увидеть невооружённым глазом. Это год Великого противостояния, когда до Красной Планеты можно почти достать рукой. Она стоит над лентой Волги, волей-неволей заставляя вспомнить о Берроузе.       Мы пугаем людей, искажённым эхом отзываясь на крики прямо с подножья статуи; голоса причудливо смешивает, разносит и коверкает ветер — кажется, звук идёт отовсюду сразу. Мы мелко пакостим и смеёмся, почему-то странно, аномально весело от простых детских шалостей.       Ты говоришь, я наблюдаю. Касаюсь едва-едва кончиками пальцев щеки, ощущая кожей проступившую за день щетину, чуть покалывающую чувствительные подушечки.       Ночь делает немного смелее, ночь прячет и дарит возможность сделать шаг навстречу первой. Ночь позволяет решиться на мимолётную, почти невесомую ласку, лёгким касанием соскользнуть по шее, замереть в ямочке между ключиц и поймать чуть удивлённый взгляд.       Я чувствую тяжесть и тепло рук на теле. Странно: это не вызывает такого привычного страха, не толкает бежать. Лишь будит желание свернуться клубочком, урча.       Мне спокойно с тобой, спокойно и правильно, мой рыцарь.       Ты не позволяешь себе ни одного лишнего движения, просто обнимаешь, делясь теплом, только то и дело бросаешь нечитаемый взгляд из-под стёкол очков. Иногда наши глаза встречаются, волей-неволей проскакивает искорка — яркая, остро-перечная.       Ты такой невинно правильный сейчас, мой рыцарь.       Ни одного неловкого неуместного касания, ни мимолётной провокации, ни случайно соскользнувших по телу рук. Это непривычно, потому что я жду обычного напора и натиска, жадных прикосновений: настойчивых и требовательных, противных и липких. Я уже давно испорчена где-то глубоко внутри — со мной никогда не бывало иначе. Опыт подсказывает, что по-другому просто не может быть. В моём мире есть либо разврат, либо дистанция. Третьего не дано, увы. В моём мире нет такой невинной близости, что окутывает сейчас.       И мучительно хочется, чтобы ты отказался от этой правильности, дал хоть какой-то знак, принадлежащий моей системе координат. Потому что целомудренность в исполнении мужчины это так ново и непривычно, что взрывает мозг. От мимолётных взглядов по коже бегут табунами мурашки, но я не могу понять, как реагировать. Буквально разрывает от собственной испорченности на твоём идеальном фоне.       И хочется, и колется, и томительно стыдно за свои желания, за собственное, в подкорку въевшееся блядство, за то, что тело реагирует на близость вполне естественно, прокатывая по позвоночнику яркие искорки робкого возбуждения, заставляющие приятно болезненно тянуть низ живота, потому что я ни фига не Прекрасная Дама, мой рыцарь. Уже не девочка, ещё не женщина — конструкт неизвестной породы.       В нашем маленьком мире время течёт по-своему. Над головой синим-синим одеялом ночное южное небо, вышитое россыпью блестяшек-звёзд, за спиной громада Родины-матери, хранящей остатки августовского тепла. Медленно и тягуче скользит луна над Волгой, неумолимо отмечая утекающие минуты.       Мы так целомудренно вместе, так пронзительно рядом, друг в друге, сливаясь внутри кокона из неба и ветра, разделяем остатки простого человеческого тепла и непривычно остро-пронзительной нежности, ощущая биение в ритме пульсации Вечного огня, словно одного на двоих сердца, в непривычном моменте доверия, в минутах покоя, отдыха от вечной гонки.       Светает. Медленно. Неотвратимо. Синева неба окрашивается лёгкой серой дымкой с нежным розовым оттенком. Наша ночь кончилась, и не известно, будет ли ещё одна, будет ли хоть что-то потом.       Ты бережно спускаешь меня с пьедестала, ловя и на мгновение прижимая всем телом к остывшему за ночь камню, берёшь за руку и ведёшь домой. Мы смеёмся, предвкушая Асину истерику.       Эту ночь у нас уже не отнять. Она что-то изменила, создав новый конструкт, породив новую единицу смысла там, где были параллельные прямые; внезапно случилась точка пересечения, нарушая законы Эвклидовой геометрии и погружая нас в тайны, известные лишь великому фантазёру Риману; появилось то, что останется только между мной и тобой, ревностно охраняемое и бережно хранимое.

***

      Это последние сутки в Волгограде. Завтра вечером поезд увезёт в привычную питерскую действительность к многообразным личинам, проблемам и делам. Чуть больше тридцати часов — и я снова буду принадлежать персональному демону; там, в моём мире камня, нет места романтике.       Недостроенная дача, заросли конопли по дороге к воде выше человеческого роста, тёплая великая Волга.       Сегодня последняя ночь, и можно позволить себе оторваться по полной, устраивая вокруг вертеп из Таро, мужчин, алкоголя, вкусной еды.       Интроверт душа компании — оксюморон, но у меня получается. Отдавая себя Моране, читаю незнакомых людей, как открытую книгу — карты здесь только антураж, но знать это никому не обязательно. Выкручивая интуицию на максимум, ловлю мимолётные эмоции, мимику, позы, заглядываю в глаза и пугаю пониманием, тем, что хочется, но страшно о себе услышать. Я потрошу чужие чувства, как заправский хирург, то и дело видя удивление и страх. Страх того, что загадочную личность внезапно поняли, что тонкая душевная организация не такая и тонкая.       Пряный запах той самой травы, которую какой-то шутник подкинул в мангал, заставляя медленно тлеть... Продавленный диван, колченогие табуретки... Дача — и этим всё сказано. Романтика.       Луна почти в зените. Меня хватает надолго, но начинает ломать, накатывают опустошённость и усталость. Необходим кусочек одиночества и тишины. Морана никогда не забывает взять свою плату.       Волга — Великая мать или старшая сестра — призывно блестит где-то там, маня в прохладные объятия, способные смыть утомление от целого дня и ощущение человеческих взглядов на нежной шкурке. Слишком много людей чрезвычайно близко, когда неловкие случайные прикосновения почти царапают кожу.       Я практически чистый кинестетик со страхом касаний, сломанная игрушка, которую неинтересно чинить, парадокс природы.       Нагло дезертирую с праздника жизни, причиной которого являюсь и который закрутила, свивая в тугой клубок таких разных людей. Подхватив с верёвки полотенце, иду в направлении тянущейся посеребрённой живительной ленты сквозь конопляные поля, обрывая листья и растирая их между пальцами, вдыхая нагретый солнцем запах земли и травы с тонкими сладковато-пряными нотками.       Ночь окутывает темнотой. Свет только на том, дальнем берегу, там, где лежит спящий город.       Ночь позволяет скинуть одежду, выключить из уравнения ощущений слабое зависимое зрение, избавившись от стёкол, не оставляя никакого барьера между кожей и матерью-сестрой-рекой.       С разбега, одним плавным движением, не размышляя, не позволяя себе толики сомнений, уходя рыбкой в плавный поток с головой, погружаясь в идеальную темноту и тишину.       Великая мать забирает усталость, боль, злость, разочарование, оставляя лишь холод и ощущение воды на коже, чувство, как перекатываются и напрягаются мышцы, сопротивляясь неумолимому течению. Великая мать обнимает, льнёт, прячет... Великая мать освобождает.       Лёгкие жжёт от недостатка кислорода, заставляя всплыть на поверхность, осознавая совершённую глупость: оставить на тёмном однообразном пляже очки и одежду, не поставив вообще никакой отметки, было воистину конгениальным решением, достойным аплодисментов. Всё равно. Ощущение свободы и вседозволенности пьянит, холод отрезвляет, заставляя двигаться, река, лишённая барьера из тряпок, льнет к коже, лаская интимнее и нежнее, пронзительнее, чем прикосновение случайного любовника. Сейчас «в движении — жизнь» совсем не фигуральное выражение. Волга глубока и обманчиво медленна, но уносит и затягивает на середину вполне ощутимо.       Бросая взгляд на берег, замечаю подсвеченный луной белый силуэт на фоне тёмной полоски высокой травы, смутный образ. Ты решил пойти спасать беглянку, мой рыцарь? Или отомстить за то, что не смог поймать днём, когда я ускользала раз за разом, дразня лёгкими прикосновениями, а порой и просто нагло касаясь под водой всем телом и уходя на глубину?       Ты так же не видишь, как и я. Стоит снять очки — и предметы теряют чёткость, превращаясь в размытые силуэты. Мы слепы и живём в своём мире. Нас ведут прикосновения, звуки и запахи. Ухожу под воду, выныривая прямо напротив, позволяя заметить. Ты предпочитаешь бросаться в реку в одно сильное движение, почти без брызг, и мгновением позже всплываешь за спиной, едва касаясь, оставляя между нами лишь тонкий текучий барьер. Отсутствие лямок на плечах выдаёт меня с головой. Но ты... Мстишь? Дразнишь? Играешь? Нет, ты читаешь мне нотацию:       — Не стоит купаться одной, Мора. Волга обманчива. Здесь сильное течение.       Вода — моя стихия, она делает лёгкой и невесомой. Я лишь молча ухожу в тёмную глубь, почти вертикально вниз, складываясь практически пополам. Ночь и отсутствие зрения повышают чувствительность кожи до безумия. Я реагирую на колебания неумолимого потока, на то, как меняется течение, свиваясь вокруг тела. Мы практически слепы, но на равных. Тебе не нужны глаза, чтобы ощущать реку, потому умудряешься выловить из воды, притягивая и утаскивая на мелководье, туда, где можно уверенно стоять, не боясь безжалостной медлительной Волги. Вжимаешь в себя, крепко держа за талию, и не даёшь сбежать, рыбкой уйти в тёмную глубь, не обращая внимания на сопротивление.       — Прекрати. Ты холодная, как лёд. Пора вылезать, а то поймаешь простуду, — бурчишь, тянешь меня на берег, почти выволакивая из воды, игнорируя наготу. Надеваешь футболку и брюки, ждёшь, пока я оденусь, и только потом водружаешь на нос очки. Чёртова правильность!       Я, чёрт возьми, женщина, или где? Я хочу провокацию. Здесь и сейчас. Вроде бы и не собиралась, но ты сам напросился: ворвался в моё уединение, нарушил мою медитацию.       И позволяю себе забыть о белье, оставляя на теле только лёгкие брюки да тонкую футболку, прилипающую к мокрой коже — вытираться это совсем не про меня.       И, наконец, — о, великие боги, — добиваюсь привычной понятной реакции: слышу, как срывается дыхание, как сглатываешь, прилипая глазами к влажной ткани, которая открывает больше, чем прячет. Наклоняясь вперёд нарочито медленно, промокаю волосы полотенцем, позволяя тяжёлой от воды футболке сползти с плеча.       Я чувствую, как ты наблюдаешь, как скользят по телу глаза, как вдохи и выдохи становятся чуть более хриплыми, на грани слышимости, но заметно. И табуном разбегаются по коже мурашки, покалывает кончики пальцев, сладко-остро что-то внутри сжимается, загорается, растекаясь приятным теплом во тьме августовской ночи.       Будоражит кровь первобытное чувство триумфа. И от того ещё более живое.       Ты хочешь меня.       И ты знаешь, что я об этом знаю.

***

      Волчья смена, полтора часа до рассвета, время, когда разум уже почти спит. Опасный момент, когда рамки становятся тоньше, тормозов меньше.       Неспешно-ленивый разговор и «Верю-не верю» на втором этаже недостроенного дома, лёжа прямо на полу; вопрос-ответ, откровенность без запретов, без сожалений. Не ночь, не утро, сдобренное терпким, горьковатым ароматом и вкусом трав из благоухающего чайника: мяты, вербены, чабреца, валерианы. Отвар расслабляет ещё больше, руша шаткие в полудрёме рубежи приличия. И как-то так получается, что ревнивая Ася внезапно укладывает нас в один спальник, не давая шанса подумать и осторожно отступить друг от друга. Это хорошо, потому что ты — печка, а я продрогла до самых костей пока возвращалась.       Обнимаешь, прижимая, согревая собой сквозь пару слоёв тонкой ткани, укутывая нас обоих тяжёлым ватным советским спальником. И правильность даёт таки трещину. Горячее дыхание приятно щекочет шею, ты буквально переплетаешься со мной и молчишь, позволяя ощущать собственное желание: обжигающее, острое, манящее.       Нам бы чуть больше времени, и что-то могло бы получиться. Нам бы чуть больше смелости, чуть больше опыта, чуть меньше стеснения... Но у нас лишь пара часов на глазах у всех и ни капли уединения, а вечером поезд увезёт меня к родным, но холодным камням, вернёт персональному демону.       Всё, что есть у нас — это толика тепла и опаляющее вожделение, жгучее, бросающее друг к другу, растекающееся под кожей пряно-остро-горьким ядом с привкусом отчаяния и одиночества. Ты чувствуешь это, мой рыцарь?       Нам не нужны слова — достаточно взглядов, расширенных зрачков, лёгких касаний, сбивающегося дыхания, чтобы понять, что желание обоюдно.       Что у нас нет шансов.       Потому что вот так, на глазах у всех — это неправильно. Не хочется делить друг друга с кем-то ещё. Потому что «быстро» сейчас не про нас. Потому что нечто глубоко-интимное выросло за эти дни, что-то, чем не хочется делиться с другими, что-то хрупкое и невесомое, то, что хочется бережно холить и ревностно оберегать.       Почти укладываешь на себя, окутывая теплом тела, возбуждая рецепторы запахами: воды, пряно-сладковатой «волшебной» травы, чая с мятой и валерианой, пота и чего-то неуловимо-цитрусового, согревая и подчиняя. Там, где кожа соприкасается с кожей, прошибает искорками, дёргает током; каждое новое прикосновение словно изысканная пытка, обжигающе чувственная, но не болью — сводящим с ума удовольствием.       Хриплый шёпот бьёт по оголённым нервам, едва заметное, на грани ощущений, прикосновение губ поднимает волоски, вызывая волну дрожи и заставляя прикусить до боли кончик языка, не давая сорваться полувздоху-полустону.       — Мора, спи. Я буду рядом.