Это ничего не значит

Мутит. Смена в таверне проходит, на удивление, довольно тихо. Может быть причина в том, что в "Кошкином Хвосте" вновь огласили о какой-нибудь акции. Ну или же известная барменша встала за стойку, что более вероятно. Впрочем, не то чтобы неприбыльный день стоит на первом месте всех дум хозяина таверны. Дилюк не замечает, что сверлит взглядом одну точку уже с более нескольких минут. Тело ощущается невыносимо и отвратно тяжелым. Где-то на периферии сознания он улавливает голос, а следом движение перед собой, на которое среагировать удаётся не сразу. Рядом пронёсся холодок, а после и легкий шлейф чужого запаха. И от этого мутит лишь сильнее, даже больше, чем от всего основного запаха, витающего в заведении. — Мастер Дилюк, не кажется ли Вам опрометчивым выходить в такой период времени в люди? Знаете ли, за этим может последовать сущий балаган. — Опрометчивым мне кажется Ваша уверенность в том, что Вы можете задавать мне подобные вопросы, сэр Кэйа. — Дилюк наконец поднимает взгляд на человека перед собой, с привычной ухмылкой глядящего на него. А ещё, держащего в руках бутылку алкоголя, которую он схватил прямо у него перед носом. — Если Вас что-то не устраивает, Доля ангелов не единственное заведение во всем Мондштадте, уверен, Вас с радостью примут и в другом месте. — Недовольство вырывается импульсивно. Он терпеть не может замечания. Особенно замечания от Кэйи. Особенно, если эти замечания связаны с тем, о чем Дилюк предпочёл бы умолчать, а не заговаривать среди толпы пьянчуг, которые в любой удобный момент готовы подставить уши. — Что Вы, меня все вполне устраивает, о моем самоконтроле нет нужды переживать. Однако, — под конец голос совсем затихает, а поднимает взгляд на Дилюка Кэйа совсем другой. Он продолжает с улыбкой крутить в руке бокал, который уже успел наполнить, и без обыденной игривости в голосе, продолжает: — однако не могу утверждать, что все остальные тоже могут похвастаться этим. За свою безопасность Дилюк в ни в коем случае не переживает. Вряд ли найдётся человек в Мондштадте, который, не смотря на все состояние Рагнвиндра, смог бы принудить его к чему-нибудь, да и контроль над собой он умеет держать прекрасно. Но глаза он опускает не только из-за того, что держать голову становится тяжело. Его упрямство действительно можно назвать легкомысленным. — Мне нужно подождать Чарльза. Теперь становится понятно, отчего же Дилюк все время оглядывался на дверь позади себя. Рядом на стул плюхается мужчина, который, судя по одежде, является членом гильдии искателей приключений. Пьяно и весело икнув, он двигается вперед, пододвигая с собой и свой стакан, отчего Дилюку все же приходится оторваться от разглядывания собственных рук, внутренне надеясь, что чутким носом в этом заведении обладает лишь Альберих. Он довольно спешно наполняет его стакан прошенным напитком, с чудом, несмотря на сильно расфокусированный взгляд, не разливая его. Дверь как назло и не спешит распахиваться. А Кэйа пододвигается только ближе, прежде умело спровадив незваного в их разговор собеседника прочь. — Кажется, тебе было бы неплохо идти отдыхать. А может, и не только отдыхать, если тебе есть с кем провести время, конечно. — Попытка скрыть волнение за колкостью выходит у него неплохо, если судить по реакции. Дилюк устало вздыхает, но, впрочем, отвечает не так информативно, как ожидал Кэйа: — Думаю, это не то, что должно Вас касаться, капитан. У Кэйи непроизвольно вырывается смешок. Но выходит он отнюдь не довольным. Обычно, за переходом на неформальный тон и личные вопросы, следует не такое. И это "не такое" сильно не устраивает капитана кавалерии. — Помогать гражданам города, коим являетесь и Вы, мастер Дилюк, моя обязанность. Бармен не реагирует. И Кэйе остаётся лишь обратно выпрямиться на стуле, обдумывающие постукивая пальцами свободной руки по стойке и внимательно оглядывая кажущегося сейчас таким вялым хозяина заведения, принявшегося хоть и не с такой отточенностью, как обычно, выполнять свою работу. Желание помочь, скрыть от посторонних глаз, — невозможно сильное, однако понимание того, какая за этим последует реакция, ещё более очевидна. — Я сопровожу Вас. Наравне с тем, как раздаётся его голос, дверь наконец-то распахивается, впуская сразу же принявшегося извиняться за задержку Чарльза. Дилюк лишь кивает на его объяснения, стягивает с рук перчатки, заменяя их своими привычными, и хватает со стула свой сюртук, но не надевает его — и так до невозможности душно. Он отдаёт рабочему пару поручений хриплым от пересохшего горла голосом, и награждает Кэйю, до этого молча наблюдающего за всем, коротким взглядом, прежде чем выйти за дверь. И Кэйе этого коротко взгляда хватает сполна для того, чтобы одним глотком осушить свой бокал и стремительно последовать за ним, прежде кинув пару монет на стойку перед прибывшим барменом. В темном переулке, Дилюк наконец отпускает себя, оперевшись о ящики сложённые у задней стены заведения и тяжело дыша, пытаясь восстановить дыхания. Увидеть его постороннему вряд ли удастся, оттого держать непроницаемое лицо сейчас не имеет такого большого смысла. Совсем легкий дождь отчасти смывает сейчас так плотно душащие чужие ароматы, позволяя вдохнуть чистый и прохладный воздух. До этого момента Дилюк даже не замечал, что чувствителен к ним. Кэйа не спешит помогать. А Дилюк и не знает, благодарить ли его за такую возможность прийти в себя или же злиться за то, что тот так медлит. — Давай, — Альберих наконец подходит, протягивает руку к сюртуку в его руках, но, уловив лишь алый взгляд исподлобья, сам перехватывает одежду из хватки, а следом пытается подсунуть ладонь под чужую конечность, чтобы поддержать под талию. Правда встречает опасно напрягшееся тело. — Ни слова об этом. Никому. Кэйа еле удерживает смех из соображений собственной безопасности и настырнее толкает руку. — Я все понял, никто нас не увидит. А если и увидит, страннее это будет выглядеть, если мы пойдём, держась за ручки, поэтому, будь добр, дай мне нормально придержать тебя. — Если ты допустишь какие-либо вольности… — Дилюк запинается, крепко стискивая зубы. Угроза не становится озвученной до конца. Все силы уходят на то, чтобы не прижаться носом к шее Кэйи, когда тот дергает его на себя. Как же порой ненавистна ему собственная сущность. Кэйа, видимо, заметив его метания и решив никак это не комментировать, сделал пару шагов вперёд, сначала оглянувшись по сторонам, принимая во внимания беспокойство Дилюка, относительно того, увидит ли их кто-либо или нет. — Тише. Побудешь сегодня у меня, — говорит он так, словно они уже успели договориться об этом. — До Винокурни ходить довольно далеко, а я сомневаюсь, что эта идея тебя так привлекает. Дилюк затихает окончательно, еле прикрывая глаза. Сил на пререкания все равно не хватит, сейчас самое главное — стараться не думать о том, насколько притягательный запах у его бывшего названного брата. Дорога проходит почти незаметно, из вида даже упускается момент, как Кэйа вставляет ключ в замочную скважину, отпирает дверь и несильно подталкивает его. Сюртук отправляется в сторону стула у входа. Дилюк опирается о стену, ладонью надавливая чуть выше своего живота и только сейчас осознавая, с кем и где он остался наедине. Кэйа кусает губу, обдумывая, каким образом стянуть со своего гостя лишнюю одежду, но в конечном итоге решает не мяться на одном месте и сразу приступить к действию, потому что находиться с Дилюком в одном помещении и рядом становится задачей сложной. — Просто, давай снимем это, хорошо? — по мере того, как Кэйа приближается, он вжимается в стену сильнее, хмурит брови резче и становится в целом весь настороженнее. Пуговицы белоснежного жилета оказываются расстегнутыми, а за всё время, пока смуглые пальцы возились с ними, Дилюк, кажется, и не дышал. Он опоминается лишь тогда, когда ощущает прикосновение холодных, даже сквозь рубашку ощутимых, ладоней на плечах. Дергается, не позволяя стянуть одежду вниз, и тянет руку вверх, отталкивая чужую с одного плеча. — Я сам. Не стоит, — шепчет он, смотря куда-то в сторону от Кэйи и тихо сглатывая, когда тот, прежде чем убрать руку, видимо, не задумавшись, сжимает его ладонь в своей. Дилюк ослабляет галстук, слитым движением оттягивая его несильно вниз. Дышать становиться легче. Не так, чтобы забыть о том, что сейчас произошло, да и в целом что происходит. Но вполне, чтобы хотя бы не задыхаться. — Мне нужно в ванну. — Люк. Черт. — Не зови меня так. — А как мне можно тебя называть? Дилюк молчит. Кэйа двигается ближе, накрывает ладонь чужую, все ещё лежащую поверх галстука. А только восстановленное дыхание катится в бездну со стремительной скоростью. — Ты не смотришь на меня. — Мне незачем это делать, — парирует, но взгляд непроизвольно поднимает, сглатывая, когда Кэйа склоняется ниже к нему. Склоняется ниже и, секундно замедлив, целует. В детстве Кэйа часто называл его безрассудным. Но иногда, в такие моменты, как сейчас, Дилюку кажется, что Кэйа, в отличии от того самого "безрассудного Дилюка", не думает и вовсе. В отличии от Кэйи, Дилюк, которого так подвёл организм и не сработавшие блокаторы; которого сущность подталкивает сейчас к опрометчивым и необдуманным поступкам; кажется, единственный, кто более-менее понимает последствия сего поступка. Дилюк никогда не лезет целоваться, когда между ними стоит огромная стена, как бы ему не хотелось. Даже в юношестве, Кэйа, как помнится, был именно тем инициатором. Однако Дилюк и не отказывал ему никогда. Кэйа отодвигается от него с мягким, еле слышным чмоком, и смотрит в его глаза так, что даже если попытайся Дилюк разозлиться увенчалось бы всё провалом. Их губы вновь соприкасаются, но теперь это уже не просто касание, а полноценный поцелуй. Кэйа сминает его губы, сначала осторожно, словно боясь, что его могут оттолкнуть, но с каждой секундой настырнее, отводя его руку в своей в сторону и прижимая к стене. Вжимая его своим телом плотнее к стене, ощущая, как Дилюк отзывчиво льнет к нему от этого жеста и стонет, приглушенно, прямо в самые губы. Альберих тянет с него перчатку. Пальцы сплетаются в крепкий замок. Дилюк сжимает его руку с чудовищной силой, словно Кэйа в любой подвернувшийся момент попытался бы от него сбежать. Разум постепенно застилает пелена желания, откровенные чмоки и возня, шелест одежды, вздохи — становятся лишь громче, чаще. Попытка вместить все чувства в одно действие наверняка и точно не то, что удалось бы свершить им двоим. Слишком мало, слишком просто, дабы передать все то, что они не могут произнести прямо, глядя глаза в глаза. — Прекрати, — Дилюк задыхается. Как никогда хочет задохнуться, отдаться в чужие руки, однако перехватывает одну такую, уверенно лёгшую на талию. — Это не то, что нам следует делать. — Но это не значит, что мы должны от этого отказываться. Говоришь мне нет, но продолжаешь жаться ко мне, — ухмылка возвращается на его лицо, но эта ухмылка отнюдь не сквозит тем холодком, которым обычно разбрасывается небезызвестный капитан Ордо Фавониус. — Это довольно забавно. Дилюк притихает, глядит сначала в его лицо, но постепенно опускает взгляд ниже, а затем и вовсе тушуется, утыкаясь лбом в Кэйино плечо и негромко буркая что-то про то, что это природа, а вовсе не он, заставляя Кэйю залиться тщательно сдерживаемым смехом. — Прекрати, — повторяет он снова, но уже смущенный смехом. — Прекратил, — отвечает Кэйа, клюнув его в макушку и стянув с чужих плеч жилет. Дилюк вдыхает его запах, борется с собой, чтобы не уткнуться повыше, к шее, такой открытой и наверняка пахнущей лишь приятнее, сильнее. Он мягко толкает Кэйю в грудь, вынуждая его отойти, поднимает взгляд, но тут же его отводит, — Мне нужна чистая одежда, Кэйа, — и направляется чисто интуитивно вглубь квартиры, силясь найти спальню капитана и не обращать внимания на влажность одежды. Не самое достойное положение. Дом оказывается не таким уж и замысловатым, по открытой двери и по видной части кровати, ответ о местонахождении спальни Дилюк находит почти сразу, как вступает в небольшую гостиную. Кэйа следует за ним чуть погодя. Он предлагает ему пару рубах на ночь, которые он носил раньше. С возрастом Кэйа стал шире в плечах и выше ростом, когда как подростками их различия не были столь явными. Теперь же его одежда должна быть больше, чем нужно Дилюку, однако тот все равно хватает из шкафа нарочно большой размер, недовольно сверкнув глазами в сторону Кэйи. Для омеги в течку он ведёт себя нетипично, возможно, сказывается его умение держать себя, возможно то, что годами сдерживаемая природа не может хлынуть своей полной силой. Но по подрагивающим плечам и нетвердой походке Кэйа знает, как непросто ему даётся это. Дилюк и в детстве не особо любил рассказывать подобные подробности своей жизни. — Мне выйти? Брюки с чужих бёдер падают на пол вместе с тяжелым ремнём. Кэйа удивлённо выгибает бровь, глядя в спину омеги. — Или же помочь? — Заткнись, Кэйа. Кэйа поднимает руки ладонями вперёд и отводит взгляд в сторону, мол, он просто предложил. Строит театральщину, хоть Дилюк его и не видит, и все же не удерживается, возвращая взгляд к молочным бёдрам, наверняка сильным и очень упругим. Рубашка у Дилюка длинная, и возможно, что это неправильно, но Кэйа бы все отдал, чтобы тот хоть и случайно, но поднял руки вверх. — Хватит пялиться, я твои феромоны спиной чувствую, — оглянувшись, предъявляет Дилюк, но взгляд, отнюдь, тоже не держит на чужом лице. Он скользит по его телу, по широким плечам, крепким рукам и к этому открытому, блядскому вырезу на груди. Комкает в руках рубашку, данную ему, и с силой закусив губу, переступает через лежащие на полу брюки, как переступает через свои принципы, толкает Кэйю в грудь, в сторону кровати, и, как только тот опускается на неё, седлает его бедра. — Ох?.. — выдыхает Кэйа, широко раскрыв незакрытый повязкой глаз, и улыбается. Нагло так, бесяче. А Дилюк скалит на него мелко зубы, призывая затихнуть, и вмиг прижимается к его губам, обнимая за шею и откидывая куда-то сначала рубашку в своих руках, а затем и до скрежета зубов раздражающую меховую накидку, чудом не порвав чужую рубашку. А может и порвав, его это, признать честно, не особо волнует. Дилюк целует его напористо, влажно и неаккуратно, тянет волосы на затылке, когда чувствует себя слишком хорошо. А Кэйа только рад послужить его причиной отпустить себя. Он ведёт по его бёдрам ласково вверх и крепко стискивает ягодицы в ладонях, ощущая полное довольства мычание на своих устах. Вжимает его в себя, уловив, как тот приподнялся на коленях и прижался пахом к животу, стремясь найти трение. Касания жадные, изредка даже грубые. Сейчас они только вдвоём, наедине, нет смысла играть в недоступность, фальшивое безразличие. По бледным бёдрам стекает смазка, Дилюк, кажется, не замечает этого, но Кэйю от этого ведёт немыслимо. Он мягко прикусывает его губу, оттягивает и снова припадает к ним, поднимаясь руками по телу выше, под рубашку, сжимая талию в обеих ладонях, оглаживая беспорядочно с груди вниз, а затем обратно, следуя какому-то своему начерченному маршруту. Кэйа приподнимает его, держа за бока, на что слышит недовольное хныканье, не терпящее прерывание ласк. Однако тут же валит Дилюка на спину, мигом прижимаясь сверху, ощущая, как голые бедра обхватывают его, вскидываются наверх. — Давай же… — шепот в губы. — Потерпи немного, солнце, — хриплым голосом успокаивает Кэйа, целует его в угол губ и спускается вниз, вылизывая нетронутую и чистую шею, прикусывая где-то у ключиц и слыша прерывистый стон сверху. — Я хочу потрогать тебя за все годы, которые мне это не позволяли. Кэйа не уверен, что Дилюк слышит его, однако уверен в том, что ощущает он его отчетливо. Омега под ним начинает капризно елозить, тянуть темные волосы, а затем обратно вжимать его в себя. Кэйа пускает на это смешок и тянет его промокшее белье вниз, слыша, каким частым становится дыхание сверху. Он отстраняется, дабы снять и собственную рубашку, заботливо растянутую Дилюком, в попытке избавиться от пуговиц; отбрасывает одежду в сторону и разводит чужие бёдра, щекотно ведя от колен по внутренней стороне вверх. — Давай. — Тебя нужно подготовить. Дилюк на это неопределённо ведёт бровями. — Смазки достаточно. — Из уст его звучит как приказ, но Кэйа лишь улыбается, оперевшись щекой о его колено и пальцами проскальзывая меж половинок, не беря во внимание чужое недовольство. Пока Дилюк не вскидывается вперёд, намеренный скинуть его на спину. Но быстро оказывается обратно прижатым за шею к кровати, пока Кэйа предупреждающе рыкает на него, нависнув сверху, — почти инстинктивно. — Будь хорошим мальчиком, — шепчет он, двинув пальцами внутрь мокрого входа, вырывая из Дилюка всхлип и дрожаще прикрытые глаза. — Молодец. Кэйа разрабатывает его в течении долгих, для омеги, минут, целует в шею, ключицы, расстегивает верхние пуговицы рубашки и припадает к груди, отвлекает, тогда как единственное, что хочется Дилюку: поскорее оказаться заполненным и хорошо, до дрожи в ногах и неспособности мыслить — трахнутым. Пальцы выскальзывают. Кэйа тянет его за бедро в сторону, но Дилюк мотает головой отрицательно, — не хочу на живот, — говорит еле слышно и призывно расставляет ноги в стороны, притягивая альфу за плечи к себе. И сил противиться у Кэйи уже не остаётся. Он только хватает одну из подушек рядом с головой Дилюка, сует ему под поясницу и, поддерживая его под колени, двигается вперёд, с заглушенным в губы стоном с обеих сторон, заполняя его. Контроля для того, чтобы поддерживать поцелуй, у омеги не остаётся: он лижется, кусается, а в конечном итоге откидывается головой назад на подушки, царапается, оставляя где-то глубокие, а где-то легкие следы на смуглой коже шеи, плеч, груди. И стонет, звонко, отзывчиво. А Кэйа восхищается. Невозможно восхищается изгибом его откинутой шеи, красотой тела, тем, как пылко и сокровенно Дилюк отвечает на каждое его касание. Как стонет его имя в промежутках, как просит, хнычет на каждый толчок, выпрашивая ласку. Трепет заполняет сердце. Дозволенность касаться доселе, кажется, даже не позволяющего лишний раз заговорить с собой человека — пьянит. Это не разрушит стены между ними, не отменит всех разговоров которые им предстоит завести, не заставит забыть о всей горести и боли, нанесённых друг другу. — Это ничего не значит, Альберих. Однако на лицо все равно ползёт улыбка, и, несмотря на сказанное, Дилюк позволяет ему улечься на своей груди. — Я знаю. Кэйа прикрывает глаза, а Дилюк лениво гладит его по голове. И хоть потом, наверняка, возненавидит себя за беспечность, но впервые за столько лет чувствует себя спокойным и безмятежным.