Изобарно-изотермический потенциал

«Дорогой дневник, я больше не выдерживаю и отчисляюсь. Пусть Хеймердингер засунет все зачёты глубоко в свой маленький и мерзкий мохнатый…» Эти слова Синджед бы мог написать в своём красивом дневничке с кожаной обложкой и особо плотной бумагой, которую не уродовали бы чернила. Если бы у него был дневничок. И если бы он мог выражаться кратко и непристойно. Как можно понять, ни то, ни другое Синджед себе позволить не мог, а потому, увы, был вынужден в четыре часа утра вздыхать с видом настоящего дворянского мальчика, которого зачем-то засунули в Академию. Проблема только в том, что дворянство его было больше похоже на финансирование Советом системы образования — существовало только на непонятной бумажке, запрятанной далеко и надолго, словно реликвия или передающийся по наследству бабушкин сервиз, который очень хочется случайно разбить, но никак не получается. Всё, что держало его на одном уровне с богатенькими нытиками, выпрашивавшими своих золотых мамочек и папочек проплатить за сдачу ещё одного семестра — знания. Синджед был умным малым, а потому никто из противных второкурсников не смел его задирать. Ум, конечно же ум и… возможно такая маленькая деталь, как имеющийся у него в тумбочке красненький дипломчик по физике химтека. На заметку — не надо в шестнадцать лет решать, кем вы будете. Не надо заканчивать школу раньше всех, не надо светить своим именем в «Пилтоверских Буднях», не надо идти в Академию, если у вас всё ещё нет документов о совершеннолетии. Потому что тогда вы закончите обучение в двадцать два года и поймёте, что занимались не тем. Вообще не тем. И что химтек штука скучная, а особенно скучно в нём всё, что связанно с физикой. Вы будете обливаться слезами, скрючившись над дипломом, пока противной натуры йордл будет снисходительно называть вас «умненьким мальчиком» и просить переписать последние страниц семьдесят. Не то, что бы это был опыт Синджеда, нет, это так… рассуждения. Предположения. Ну вдруг с вами такое случится. Вдруг чисто случайно у вас пропадёт желание заниматься химтеком, и вы пойдёте на лекаря. Повздыхав, много повздыхав. Осознав, что вы ставите свою жизнь на паузу на ближайшие лет пятнадцать, что в конце этого марафона вас будет ждать противный круг лицемеров, перед которыми вы снова будете защищаться, а потом получите никому не нужные бумажки, пинок под одно место и работу в клинике где-то недалеко от нижнего города. Опять же, это всё гипотетически. Чисто гипотетически вы лишитесь любых средств к существованию и не сможете оплачивать учёбу с проживанием, а потом чисто гипотетически вам предложат лекции почитать на кафедре… физики химтека, да. И вы будете вести красивую двойную жизнь. Чисто. Гипотетически. Мускулюс глютеус максимус ныл, болел, кричал и упирался, умоляя Синджеда наконец-то встать со стула и лечь спать — ну хотя бы на два часа, это уже хоть что-то. Сухие глаза, трясущиеся руки от передозировки стимуляторов — бояться не надо, он их сделал сам (не зарегистрировал, конечно, но профессорам на кафедре об этом знать не надо) — это была чудесная ночь. Нервная и гуморальная регуляция повторялась на отлично, а вот такие слова, как «иррадиация» и «индукционные отношения» представляли собой какой-то уж очень подозрительный набор слов. А ему это ещё и сдавать. Сдавать, уверенно глядя в глаза преподавателю, выползать из аудитории к своим одногруппникам с напуганными личиками прошлогодних школьников, пришедших на свой первый экзамен, затем зевать (очень заразительно), волочиться в столовую, есть вместе со всеми студентами, нестись обратно через весь кампус в жилой блок за кожаным портфельчиком, менять форму на мантию, шелестеть ей по десяти переходам и трём лестницам, читать лекцию всё тем же детям с одухотворёнными лицами, читать её ещё раз, на этот раз детям с чуть менее одухотворёнными лицами, затем вновь идти в столовую, садиться уже с преподавателями, слушать о том, как у кого-то у тетки дяди друга семьи умер кот, кивать и сострадать, идти принимать зачёт, плакать после него в лаборантской (долго и много), в этой же лаборантской засыпать, просыпаться от ужаса в полночь, бежать через десять переходов и три лестницы в жилой блок, колоть себе стимуляторы и… начинать день заново. В общем, чудесные планы. Чудесные. — В Бездну! Подытожив этим своё повторение нормальной физиологии, Синджед всё же привстал со стула и повалился на приставленную к окну кровать маленькой комнатёнки. Пока соседи за обеими стенами просыпались и только начинали повторять, Синджед лишь ложился. С одной стороны, его распирало чувство собственной исключительности — никто на курсе не работал столько, сколько он. С другой стороны, ему от этого было только хуже, и беспечные детишки-второкурсники были намного счастливее него. Синджед очень хорошо умел рассуждать и предугадывать, и на этот раз такое умение его не подвело — он сообразил заснуть в форме. Что это значит? А это значит, что проснувшись через три, а не через два часа, ему не пришлось тратить лишние минуты на то, чтобы застёгивать пуговицы бордовой рубашки. С громким «я ж проспал!» можно было сразу же бежать вон из общежития прямо по свежевыпавшему снегу, надеясь, что отсутствие плаща, куртки или пальто не приведёт его к скоропостижной смерти вследствие простуды. — Я успел? Трясущиеся от страха одногруппники у дверей могли даже не отвечать — всё и без того было понятно. Он успел заскочить в последнюю группу, что для него было необычно, но… всё должно же быть в первый раз, почему бы и нет. Он хотя бы успел. Трясущийся от холода, задыхающийся от проделанного марафона, но явившийся же! Хорошая новость — он знал свой билет. И краткие, и развёрнутые ответы. Плохая новость — экзамен принимал профессор Голдштейн. Профессор Голдштейн был удивительным человеком — вроде бы такой высокий и элегантный, местами даже умный, но ужаснейше пустой и отвратительно вредный… простите, «настойчивый». Синджед, конечно, не имел столь большого опыта, что и он, но, читая лекции, он не задумывался о том, кто на них пришёл вовремя, кто опоздал, как зовут девушку на первом ряду, почему кто-то пишет, а кто-то не пишет и зачем парню с краю понадобился карандаш, а не перо. Голдштейн же видел всё, знал всех, интересовался каждым своим студентом, а самое главное — очень хорошо чувствовал страх и неуверенность. Но, Синджеду же повезло! Синдежд же знал, как доказать наличие тонуса у скелетных мышц, а иммунные реакции так вообще импровизировались по уже имеющимся алхимическим знаниям. А потому, вечный студент с наглой ухмылкой успешно закончил свой опус в пяти листах и, понадеявшись, что раз он последний, то на него махнут рукой и отпустят (он сам так делал со своими учениками), почти что пружинистым шагом проследовал отвечать. Рукой на Синджеда не махнули. — Уважаемый, — в нос протянул профессор Голдштейн, без энтузиазма листая его записи, — у вас просто феноменальные познания в регуляции агрегатного состояния крови, но… Листочки один за другим были согнуты и отправились куда-то вне поле зрения Синджеда. Сам же Синджед бледнел всё сильнее и сильнее, так, что мог потягаться с лежащим у огромной доски куском мела. — Мне бы хотелось поговорить с вами о сигнальных системах. Всё, что Синджед помнил о сигнальных системах можно было свести до «иррадиация — дурацкое слово». Мысль о том, что нужно было доучивать, а не спать, подкатила совершенно не вовремя и теперь оставалось только паниковать. А паника + страх = профессор Голдштейн всё понял и сейчас начнёт морально его добивать. — Ну что же вы так на меня смотрите, уважаемый, — он развёл руками. — Мы это проходили. Вы же за мной записывали? Ах, — наслаждаясь своим превосходством, он наиграно хлопнул в ладоши, — а вас ведь не было на лекции. — На кафедре технологий химтека было совещание, и я… — Профессор Синджед, — вот ведь вредный мужик, везде надо съязвить, — к кафедре химтека нормальная физиология никакого отношения не имеет. И к посещаемости вашей тоже. Спорить было бесполезно. Вообще. Ну что же, пора импровизировать. Синджед начал подключать визуальную память, но она ему не помогала — он смог лишь вспомнить ноксианские ругательства и морскую змеюгу из Кровавой Бухты, которые кто-то навеки поместил чернилами на страницы учебника. — Я могу рассказать вам про скелетные мышцы… — Вы, наверное, плохо меня поняли, — мужичок чуть ссутулился и приблизил свою напомаженную шевелюру к Синджеду, — я хочу поговорить о сигнальных системах. Синджед закрыл глаза, стараясь за секунду решить, что же он будет делать — выдумывать что-то, что он не знает, сдаваться с позором или же падать в обморок от недосыпа. В итоге выбрал первое. — Х-хорошо, профессор Голдштейн, — за пару секунд дрожащий голос стал искусственно уверенным. Хуже уже не будет, можно импровизировать. — В теле человека, — он цокнул языком, — есть сигнальные системы. — А в теле йордла? — Что? — В теле йордла, — Голдштейн прислонился с спинке стула и с нахальной улыбкой скрестил руки на груди. — А в теле йордла тоже, — Синджед вообще не знал, правда это или нет, но искренне верил, что он угадал. Молчание являлось отмашкой на продолжение, и Синджед решил, что не всё ещё потеряно. — Так вот, в организме человека есть две сигнальные системы — первая и вторая. Они обе играют исключительную роль, и без них мы бы просто не смогли существовать. Вообще, — он вдруг зацепился за информацию по совершенно другому предмету, — изучение сигнальных систем не совершенно, ведь у человечества ещё нет полноценных анатомических данных о структуре мозга. Однако теоретически сигнальные системы всё же имеют место быть. Их изучением занимался великий ионийский учёный… Он прервался — Голдштейн был вот-вот готов приказать ему «говорить по существу», и Синджед очень не хотел перед ним пресмыкаться. В свою очередь, сам Голдштейн не имел никакого желания слушать о том, кто и что в Ионии открыл, и на какие острова какие книги потом украли, а потому всё же посчитал важным лишить Синджеда возможности ещё минут десять вешать ему лапшу на уши. — За что, предположительно, ответственна первая сигнальная система? — За… речь? Кивок — ага, угадал! Синджеда перестало трясти, и он устроился чуть поудобнее. — Хорошо, а когда развивается первая сигнальная система? — В… эмбриональный период? Нельзя отвечать вопросом на вопрос — Синджед помахал алым платком перед глазами быка. — А вторая когда? — Тоже в эмбриональный период, — на этот раз уверенным тоном. — Хорошо, уважаемый, — Голдштейн в сотый раз сменил позу, не зная, как ещё пристроить свою костлявую пятую точку на стуле, — а расскажете ли вы мне, что такое моторная афазия? Синджед помнил, что афазия — это что-то про мозг. Ещё лучше он помнил, что анатомы почти не имели возможность вскрывать тела потомственных дворян, расплодившихся по всему верхнему городу, как кролики, а потому приходилось на слово верить мудрым заморским старичкам, которые втридорога продавали свои учебники с очень красивыми предположениями. Так, ладно… моторная афазия. Моторная — значит, что-то про движение. А движение он знает. Он же написал три листа мелким почерком про тонус мышц. — Моторная афазия, — громко и чётко начал Синджед, — это когда пока что неизвестные научному сообществу повреждения в головном мозге вызывают нарушение двигательной активности. Пациент в таком случае не может самостоятельно управлять многими процессами, а потому у него нередко возникают произвольные движения, которые невозможно остановить. Либо, наоборот, пациент медлителен и не может… допустим, поднять руку по собственному желанию. Голдштейн кивал. Он кивал, пока Синджед входил в студенческий пыл, пока он рассказывал про регуляцию движения, про мышечные волокна, про рычажную систему сустава. Он отвечал на все вопросы, даже решал задачки про гипотетических больных, которых он в теории очень успешно исцелил (о том, что наука не знала, как таких пациентов лечить, Синджеду было ещё пока что неизвестно). — Очень хорошо, — победоносно заявил Голдштейн. — Только всё неправильно. Не зажгли вы сегодня, профессор Синджед. Нервная дрожь почему-то вернулась, а по мертвенно-бледным щекам начал расходиться багрянец. Синджед, кажется, забыл, как дышать, и никакие знания нормальной физиологии ему тут не помогли. Всё неправильно? «Всё неправильно» значило отчисление. «Всё неправильно» значило, что ему не вернут деньги за следующий модуль. «Всё неправильно» значило, что теперь в переходах над ним будут смеяться его бывшие одногруппники. «Всё неправильно» значило, что он дискредитировал себя перед всем лекарским факультетом, который придёт к нему через год слушать лекции по физике химтека. Это было фиаско. Синджед — кролик, а Голдштейн — удав, который его загипнотизировал и вот-вот был готов поглотить. Ну что же, учиться здесь было не так уж и плохо. — Про сигнальные системы вы не сказали ни одного верного утверждения. А моторная афазия, — чуть смягчился профессор, — уважаемый, это нарушение произношения слов. Вот это самое нарушение я у вас и услышал. Ответ был так прост, отчего обида подкатила к горлу с такой силой, будто бы Синджед был школьником, а не старшим в группе. Лицо захотелось закрыть руками, и он это успешно сделал — ничего, пусть Голдштейн посмакует свою победу. — Но, уважаемый, — продолжал гудеть он, — мне понравились ваши предположения о головном мозге. Думаю, что вам стоит заняться его изучением чуть подробнее. Злорадствует ещё, ну как же. Сидит над ним — фонарный столб у библиотеки — и радуется, мол, унизил своего коллегу. Но что-то тут не так. Почему-то его никто не выгоняет. Почему-то на столе шуршит оценочный лист, почему-то на нём отмечаются три галочки — за все этапы экзамена — почему-то чернилами выводится 179 баллов из 200, почему-то в характеристике указывается, что собеседование прошло удовлетворительно. — Меня порадовал ваш взгляд на кроветворение и тонус скелетных мышц, — Голдштейн опустил перо в чернильницу, постучал им о края и поставил на листе огромную подпись. — Наша кафедра с вами не прощается, а поэтому в следующий раз, пожалуйста, выучите все темы до конца. Патологическая физиология будет в три раза сложнее. Что он тогда ни делал — смущённо глядел в пол, в неверии сверлил взглядом оценочный лист, сгибал его пополам, шепча слова благодарности, в общем — унижался так, как мог, но унижался по делу, иначе было нельзя. Голдштейн, этот противный мужичок, эта бездушная кобра, зачем-то над ним сжалился. Совершенно не желая давать ему время на «передумать», Синджед вылетел из аудитории. Часы на цепочке утверждали, что опоздал он не только на экзамен. Завтрак отменялся, обед, чувствуется, тоже. Времени хватало лишь только на то, чтобы пересечь всю Академию по переходам и с гордым видом преподавателя начать вещать о том, что такое химтек и почему он нужен всем — от лекарей до физиков. Уговорив желудок не протестовать, Синджед направился вдоль по длинному коридору — за мантией не было времени заходить, да и в форме было не стыдно появиться — всё равно его ребята знали, что лектор решил продолжить обучение в Академии — что от них скрывать? Вообще, удача явно была на его стороне, ведь он не отчислен! А это прекрасно. Значит, всё, что ему остаётся — начитать четыре часа текста, который он знает наизусть, съесть салатик и принять зачёт. Но, как известно, планировать что-либо в Академии, особенно Синджеду, было бессмысленно — всё оборачивалось против него. — Профессор Синджед, мальчик мой, а я вас ищу! Вот меньше всего хотелось слышать эти слова у себя под ногами. Синджед почти что взвыл, еле удерживаясь от того, чтобы вслух не выругаться. Но нельзя, нельзя. А потому пришлось натянуть на лицо улыбочку и сделать вид, что он бесконечно рад видеть дышащий ему в колено комок выплюнутой уличной кошкой шерсти. — Да, профессор Хеймердингер? — Мальчик мой, — меховая шапка забегала взад-вперёд (Хеймердингер называл это «уверенной походкой»), — у меня появились срочные дела, а у четвертых курсов сегодня зачёт. — У вторых, — поправил его Синджед, — я помню, да, после лекций. — Нет-нет-нет, — фыркнул йордл, — всё верно. Зачёт у четвёртого курса, у физиков. Прямо сейчас. И вы будете его принимать вместо меня. Вот это новость. Чудесная новость, лучше не придумать. Синджеда и без того вело и тошнило, и ему ничего не стоило вырвать прямо на поношенный шарф в пиджаке, который сейчас грозно мяукал что-то про ответственность. Вот почему ему можно куда-то убежать своими маленькими лапками, а Синджеду нет? Всё, решено — он сейчас же найдёт бутылку виски, запрётся в лаборантской и уйдёт в запой. И не вернётся. — Мальчик мой, я на вас рассчитываю! — Но я их не знаю даже… — Оно и лучше! Вы не будете предвзяты! Йордл принял его лепетание за согласие, и уже устремлялся куда-то ближе к выходу из корпуса. — И они меня не знают! У меня... а у меня лекции! — Профессор Беннетт уже начала за вас. — Но… но… — после сдачи нормальной физиологии мысли в голову не лезли. — Я не физик! Я алхимик! — Физика химтека у всех одинаковая, мой мальчик. Прощайте! Крохотные лапки исчезли их виду, и Синджед издал протяжный стон. — Добрый день, профессор! В коридоре с ним здоровались студенты — его однокурсники, ребята помладше и постарше. В обычное время он бы явно гордился такой привилегией, но не сейчас. Сейчас он изнурённо волочился через десять переходов и три лестницы, думая о том, что быть отчисленным сегодня — не такая уж и плохая идея. Наверное, лекарь из него так себе, и идею эту надо забросить. И вообще, уйти из Академии, устроиться на химический завод и не волноваться. Но тяга к науке затыкала его нытье, пинала в спину, уверяя его в том, что на пятом курсе станет легче, на десятом — ещё легче, а потом так вообще все предметы на раз плюнуть. А сейчас он так вообще молодец — идёт принимать зачёт! А зачёт это весело, особенно если ты — преподаватель. На зачёте можно издеваться над целой толпой, состоящей сразу из нескольких групп напуганных студентиков, на зачёте можно заставлять сидящих в дальнем конце отвечать первыми, на зачёте можно придумывать вопросы не по билетам и просить решать задачи без ответов. Иными словами, на зачёте можно было стать профессором Голдштейном. Так, он идёт к физикам, которые три года изучали только математику. А физики не любят химию. И наплевать, что они исследуют химтек, без которого в современном Пилтовере никуда, одно лишь слово «химия» заставляет их морщиться и восклицать «а на кой оно мне». А что это значит? Это значит, что все вопросы на зачёте будут только по алхимии. Просто потому что. Вот просто потому что. Забитые словно в бочку, студенты изрядно успели понадышать в аудитории, и Синджед ощутил, что где-то через час от духоты у него заболит голова, а с учётом голода и эмоционального напряжения, это не приведёт ни к чему хорошему. Лаборантская рядом. В ней всё ещё можно запереться. В ней всё ещё можно поспать. Или напиться. Или напиться, а потом поспать. Но нет, Синджед не смел перечить своему профессиональному долгу и прошёл вперёд, щурясь и оглядывая всех присутствующих в аудитории. — Хей, садись сюда, препода ещё нет пока! Студенты, впятером собравшиеся на стульчиках рядом с дверью, каким-то чудесным образом умудрились потесниться и любезно предоставить ему целую половинку от полноценного места. Синджед вроде как хотел начать возмущаться, но с ним приключилась страшная вещь — в нём заиграло любопытство. — Ты из какой группы? — послышалось за спиной, когда Синджед удобно расположился в полупустоте краешка стула. — Да не важно, — девушка рядом с ним махнула рукой, — всё равно свободных мест нет, только тут. У вас что, ещё один зачёт был до этого? Ужас, кто расписания так составляет?! Слушай, Мэдди, не так уж нашим не повезло, у кого-то сегодня два зачёта. Только через несколько мгновений до Синджеда, кажется, дошло, что девушка смотрела на его оценочный лист. Как же хорошо, что он его сложил пополам! А не то всё, пришлось бы сознаваться, что никакой он не физик, и его эксперимент завершился бы, не начавшись. — Да… расписание действительно составляют люди недалёкие, — он старался говорить как можно естественнее. Взгляд его упал на открытую тетрадь соседки. «Изобарно-изотермический потенциал» — какие знакомые слова. Выведены каллиграфическим почерком, ровно как и аккуратненький подзаголовочек «Энтропия». — Энтропия представляет собой количественную меру беспорядка… — шептала себе под нос девушка. Сама же она была далека от всего, что хоть как-то можно было связать со словом «беспорядок» — ухоженные руки, свежевыглаженная форма, потрясающая причёска, синие камушки, сверкающие в светлых волосах. Синджед сейчас думал не головой, он думал уставшим комком нейронов в черепной коробке — а это разные вещи. Потому, напрочь забыв о том, что он вообще-то как-никак, а преподаватель, он придвинулся к девушке вплотную и проговорил настолько тихо, насколько это вообще было возможно: — Как тебя зовут? Девушка отвлеклась от чтения про энтропию, и подняла взгляд своих серых глаз на него. — Райли. Красивое имя, очень красивое. — А меня Пейтон. — Очень приятно, Пейтон, — она вновь обратила взор на тетрадь, но тут её внезапно осенила какая-то гениальная мысль. — Слушай, Пейтон, а поможешь мне с последней темой? Если ты сам её понял, конечно. Мы сегодня утром всей группой разбирали, но так и не дошли. Обидно будет, если спросят. Ага. Значит спрашивать сегодня Синджед будет только и исключительно по последней теме. Мысленно похлопав себя по плечу за успешную разведку окружающей обстановки, он уже хотел было обличать себя, но тут передумал. Вот зачем ему быть такой гадиной? Потому что Голдштейн был гадиной? Может, вполне может, но именно эта гадина сегодня дала ему второй шанс. Может, и Райли заслуживала хоть какой-то поблажки. Хотя бы за то, что уступила ему целую половину стула. — А что конкретно тебе непонятно? Под заголовком «Энтропия» красовалась формула со змейкой — буквой S, от которой начинались стрелочки, заметочки и пояснения. — Вот это всё. Синджед напрягся — объяснить надо было как-то понятно, но прямо вот не по-преподавательски. Как микробиологию своим ребятам. За пять минут до опроса. — Смотри, — Синджед мысленно отчитал себя за это «смотри», ведь оно уже звучало чересчур снисходительно, — тут нет чего-то сверхъестественного. Энтропия… энтропия это просто… характеристика беспорядка в системе. Вот, если у тебя энтропия равна нулю, то система упорядочена. И ничего не происходит. Ничего не происходило у него в желудке со вчерашнего вечера, и тот, к сожалению, дал об этом знать. Стараясь не вспоминать о том, что весь лекарский факультет сейчас смакует вафли по-холдремски, Синджед продолжил: — Допустим… ты работаешь с химтековской реакционной цистерной. Если к ней подвести тепло, то энтропия будет возрастать, и система станет менее упорядоченной. Но этого бывает недостаточно. Если у тебя внутри газ, то стоит ему расшириться — энтропия возрастёт. Если ты будешь плавить твёрдое вещество, то энтропия тоже увеличится, если добавишь сторонние реагенты, то энтропия… — Тоже увеличится. Это уже был успех. Синджед хотел было двигаться дальше, но его внезапно повело настолько сильно, что он чуть не свалился со стула — стимуляторы больше не стимулировали. Плохо, очень плохо. А что, если бы он так на лекции свалился? Наверное, было бы весело (студентам, не ему), наверное, его второкурснички, нагло отнятые профессором Беннетт, шептались бы о таком знаменательном событии, покупая слишком много сладостей в буфете. — Да, именно так! А сжатие, конденсация, кристаллизация и полимеризация, наоборот, систему упорядочивают, и энтропия уменьшается. Поняла? Райли поняла. Ну как поняла — она делала вид, что всё поняла, хмуря брови и кивая. Синджед сам так делал, когда ему рассказывали про оси движения суставов. Он тоже корчил учёное лицо, понимал всё с первого раза, а потом долго и гордо мычал, напрочь всё позабыв. — А с реакциями что? — Райли указала на чудесные графики, которые она чертила вслед за преподавателем, не осознавая, что делает. — О, так это совсем просто! — Синджед подпёр голову, чтобы она не свалилась прямо на дерево стола. — Это вот неравновесный процесс — длинный палец опустился на график слева. — Тут энтропия растёт. А тут у тебя равновесный процесс, — палец переместился на график справа, — и энтропия будет постоянной. Видишь, линия оси параллельна? — Кажется, вижу. Нет, он бы точно отдал бы всё, чтобы отправиться в прошлое, в те смешные времена, когда он сам считал всё это сложным. Найти самого себя, настучать по голове и крикнуть: «Не кисни, тебе ещё диплом писать! А потом перепоступать на другой факультет!». Но, увы, осознание ценности чего-либо всегда приходит только тогда, когда песенка спета, а дирижабль улетел. Наверное, Голдштейн о нормальной физиологии того же мнения, что Синджед об энтропии. — Раз энтропия может меняться, то это изменение вполне реально рассчитать. Для этого, — он полистал тетрадь и отыскал нужную страницу, — есть закон Чжао. Ионийский учёный. Знаешь его? Райли вздохнула и, стараясь говорить громче, чем сокурсники за спиной, промямлила: — Стандартная энтропия равна сумме энтропии образования продуктов за вычетом суммы энтропии образования исходных веществ? — Почти… — протянул Синджед, склоняя голову. — Ты была очень близка. А вообще, тебе понятно, что ты говоришь? Естественно, ответом было молчание. И тут понеслось — Синджеда что-то укусило, и он почему-то решил, что совершенно не хочет оставлять Райли одну, с этой тетрадью, в полнейшем незнании того, что такое энтропия, если он на ней собаку съел и может всё по полочкам разложить. Он возился с установками, он шумел реакционными сосудами, работал с химтековскими машинами — полным-полно примеров, только разбирай. А потому, набрав в лёгкие тёплого воздуха с пониженной концентрацией кислорода, Синджед пустился в россказни о калориях, о справочных величинах, об объединении и разъединении частиц, о том, как это точно пригодится и физикам, и алхимикам, и как вообще хорошо им всем учиться… не то что ему на лекарском. — И вот таким образом, мы подходим к изменению изобарно-изотермического потенциала. Он выдохнул, листая уже знакомую тетрадь Райли к самому началу темы. Сама же Райли, кажется, поймала ощущение прозрения, и сидела с открытым ртом, пока мысли упорно связывали её родную физику с такой противной и незнакомой алхимией. — Так вот что тут буква «S» делает! — она хлопнула по столу. — Естественно! Ионийцы не глупые, они бы не стали всё усложнять. Хотя… пилтоверская школа тоже имеет мощную базу. Под пилтоверской школой он, конечно же, подразумевал себя. Он искренне верил, что ионийские учебники, которыми их пичкали, врали, и что науку надо было развивать самостоятельно — на экспериментах, а не читая чужие догадки. Но кто его будет слушать? Профессор Хеймердингер, которого от вшивой собаки в нижнем городе отличает только отсутствие вшей? Вот зараза, зачем он поменял ему расписание, он бы мог… — Если процесс самопроизвольный, то энтропия ведь увеличивается, да? В реальность его вернула Райли. Они уже полчаса сидели, прижавшись друг к другу, в этой душной аудитории. Совершенные незнакомцы, чуть ли не в обнимку, они рассуждали о законах, которые вроде как недавно открыли иштальские алхимики, и которые держали якобы в секрете от всей Рунтерры. Плохо, видимо, держали. — Там тоже ничего сложного нет, — Синджед вновь начал хватать примеры из воздуха, для пущей наглядности. — У тебя от температуры всё зависит. Если температура умеренная, то ты вообще забываешь о том, что такое энтропия, потому что… просто потому что энтропия для тебя незначительна. А вот если температура будет высокой, то уравнение поменяется, и… — Энтропия будет важна? Синджед еле удержал себя от того, чтобы с лицом довольного профессора заявить о правоте Райли. Ему нравилось, что она начала по-настоящему понимать, что такое эта злосчастная энтропия, но ещё больше нравилось то, что понимание это возникло благодаря нему. — Вот у тебя два реакционных блока, да? — он махнул рукой, будто бы физики прямо в Академии работали с реакционными блоками. — В одном энтропия увеличивается. Повышение температуры для нас хорошо? Райли кивнула и вновь оказалась совершенно права. Синджед вытаскивал себя из лапищ сна, лишь бы закончить своё объяснение на счастливой ноте. Он ждал, что Райли поймёт вообще всё, даже то, что они не проходили и никогда не пройдут на своём физическом факультете. — А во втором блоке энтропия уменьшается. Здесь что? — Высокая температура не нужна. И вновь аплодисменты, которые не слышны из-за громких разговоров вокруг. — И таким образом, мы с тобой фактически разобрали уравнение изобарно-изотермического потенциала. По Пилтоверской школе, конечно, не по иштальской, но оно и лучше. Можешь теперь мне объяснить возможность протекания процесса для разной энтальпии и энтропии? И Райли объяснила. Райли объяснила, как могла, запинаясь, местами говоря такие же глупости, как и он про моторную афазию, но всё же, объяснила! Успешно, причём, объяснила. За такое зачёт было не стыдно поставить, пусть и не с самыми высокими баллами. — Воот, — Райли указала ногтем на треугольник, выведенный в тетради, — если энтальпия положительна, а энтропия отрицательна, то по уравнению выходит, что процесс невозмо… — Невозможно уже так долго сидеть! Давайте свалим? Какой-то паренёк с самой галёрки посчитал нужным перекричать всех остальных. Мгновенно все группы, которым не посчастливилось сдавать сегодня зачёт, затихли, ведь предложение им понравилось. Только сейчас Синдежд осознал, что изучение энтропии заняло у него с Райли почти целый час, и что за это время хотя бы половину от какой-нибудь группы он уж точно бы смог опросить. — Право, предлагаю вернуться обратно и продолжить отдых, — вторил какой-то приторно-вежливый голос. — Хей, Пейтон, — Райли говорила негромко, так, чтобы её слышал только Синджед, — может быть, действительно уйдём? Если ты не занят, могли бы прогуляться до центра. Посмотрим, как город готовится к Зимнему Фестивалю. Синджед был бы очень рад и прогуляться, и уж тем более посмотреть на Зимний Фестиваль. И он бы наплевал десять раз на этот зачёт, ушёл бы со студентами и отправился бы дышать свежим воздухом, но… ему этим вечером надо было по билетам опрашивать своих балбесов с алхимического, а потом уже самому кряхтеть над учебником по естественной философии — там преподаватели были похлеще Голдштейна, и на одной лишь жалости он бы не продержался и минуты занятия. — Старик наверное про нас забыл! — раздалось на всю аудиторию. — Райли, — Синджед почти шептал ей на ухо, — у меня есть взаимное приглашение пойти уже на сам фестиваль. Потому что сегодня я немного занят… Он не договорил, вставая со своей половинки стула и выпрямляясь во весь рост. — Мой дорогой, — подражая Голдштейну, заявил он так громко, что все вновь затихли в одну секунду, — а с чего вы решили, что о вас кто-то забыл? И почему сразу старик? Он провёл пальцами по сложенному оценочному листу и взял его со стола, неспешно следуя к кафедре. Эксперимент удался просто чудесно. Ему хотелось смеяться — с лица кажется начинавшей что-то подозревать Райли, с недоумевающих взглядов крикунов из дальних углов, с нервного кашля сидевшего сзади него паренька. — Меня зовут Пейтон Синджед, но для вас я профессор Синджед. Я — доктор алхимических наук, эксперт в области физики химтека. Сегодня я заменяю профессора Хеймердингера, и, поскольку вы не знаете меня, а я не знаю вас, я решил пойти на уступки и дать вам час на повторение. Вы же, мои дорогие, им не воспользовались. А потому… — он взмахнул рукой, словно дирижёр, давший последние указания своему оркестру, только что отыгравшему финальную ноту трагического произведения, — закрываем тетради, убираем свитки, записочки в карманах и прочее. И готовимся во всех подробностях отвечать изобарно-изотермический потенциал. Никогда за всё время своего преподавания Синджед не видел столь отчаянных попыток повторить весь материал за пару секунд. Более того, он наконец-то понял, что такое гробовая тишина. Что эту тишину можно не только услышать, что её можно почувствовать, что она натягивается, словно защитная плёнка в химтековской установке, и что её-то не разрежешь даже самым острым лезвием. Радуясь собственной находчивости, Синджед дал последнюю поблажку горе-студентам, как бы невзначай отвлекаясь на Райли. Она единственная так и продолжала сидеть неподвижно, не стараясь перечитать конспекты и не судорожно умоляя божеств спуститься со своего пантеона и даровать ей счастливый билет. — Мисс Райли… — Синджед приблизился к ней, заставив самых любопытных отвлечься от экстренного повторения. — Позвольте… ваш оценочный лист? Райли ничего не отвечала. Она молча, дрожащими ручонками протянула белоснежный листок Синджеду, которого ещё пять минут назад считала однокурсником. — А зачем… а зачем он вам? — еле выдавила из себя она. Синджед забрал листок и проследовал к кафедре, раскрывая флакончик чернильницы и опуская туда преподавательское перо. — Ну как «зачем»? — он пожал плечами, выводя такое желанное всеми студентами Академии слово «зачтено». — Я же не изверг, чтобы спрашивать вас дважды.