Губы

Не стоило приходить на эту вечеринку. Явно не стоило. Лучше бы остался в Центре бухать в гордом одиночестве. Или просто завалился бы спать в свою каморку. Или катался бы по городу на скейте. Да что угодно, блин, лишь бы не пошел на эту чертову вечеринку. Но он пошел. И все покатилось по пизде. Точнее, по хую. По одному определенному хую и одним определенным губам, которые были словно созданы для гребанных минетов. А ведь начиналось все так охуенно… Туса у Дани на хате, с бухлищем, отмечали тот факт, что Макеева не выперли из «Ореона» и при этом он смог остаться их другом. Никитиным другом. Другом отбросов общества, на которых все смотрят как на потенциальных преступников и наркоманов. Даня же с его батей-бизнесменом в их клуб нахуй ненужных детей вписался на удивление органично. Даже грустно как-то, ведь, казалось бы, у человека понтовые предки, понтовые шмотки, друзья, крутая футбольная школа… А он все равно тусил с ними, с потерянными и никчемными. Никита не мог выбросить из головы эти тупые мысли о том, что они все Макееву не ровня и только сбивают золотого мальчика с пути истинного. Тот факт, что «золотой мальчик» не был святошей и до попадания в Центр, Никита как-то не учитывал. — Ты напряжённый какой-то, выпей, ёпта, вечеринка же. — Платоныч плюхнулся рядом на диван и протянул ему стакан с вискарем. Никита выпил залпом. Чуть поморщился, но даже не закашлял, как полагалось нормальному шестнадцатилетнему подростку, выпивающему залпом пол стакана крепкого алкоголя. — Ебать ты конечно… — покачал головой Платон. В ответ Никита лишь пожал плечами, мол, батины гены, хули. — Жаль, у кое-кого нет твоих генов, — поржал Платон, кивком головы указывая на Макеева. Никита повернул голову в том направлении, где находился хозяин тусовки. И чуть было не поперхнулся воздухом. Первое, что бросилось в глаза — Даня танцевал. Даня был бухущий просто в ноль и он, сука, танцевал. Так изящно, что Никите отчего-то стало дурно. Он не мог перестать пожирать глазами тонкие запястья, в меру мускулистые предплечья, выпирающие хрупкие ключицы, грудные мышцы, небольшие кубики пресса… Стоп, что? — Хули он без футболки? — Никита даже не осознавал, что задал этот вопрос вслух. — Так он Янке с Ленкой и Филом в карты желание проиграл, — проинформировал его все тот же Платон. — И что, из-за этого надо было раздеваться? Пиздец. — Ты так кипишуешь, как будто они твою девчонку раздели, — заржал барыга. — Да иди ты. — Никита разозлился не на шутку. И, только чтобы закончить этот идиотский разговор, перевел взгляд на все ещё танцующего Даню. Красивого Даню. Который в данный момент смотрел прямо на него, Никиту. И взгляд был очень уж осмысленный для бухого. Никита свой не отвел. Продолжил смотреть на то, как Даня танцевал. Как начал вести указательным пальцем по своим губам. Наверняка мягким и вкусным, как у девчонки, губам. Губам, которые могли бы обхватить что-то пошире пальца, внезапно пришла в голову шальная мысль. Стало больно и жарко. И стыдно, невыносимо стыдно за такие мысли перед лучшим после Янки другом. Шум крови в ушах мешал слышать, что происходило вокруг. Мешал думать. Хотелось только одного: тишины. И этих губ на своем члене. Никита задохнулся от очередного прилива жара к паху. Нужно было срочно на воздух. Срочно. Никита стрелой вылетел из квартиры, не слыша вопросов и окриков. Не видя удивленного и чуть обиженного взгляда Дани. В голове продолжала звучать гребанная песня, под которую танцевал Даня. Что-то про верхнюю любовь и нижние поцелуи. Чёрт. Чертчертчерт. Не стоило ему приходить. Явно не стоило. Что теперь со всем этим делать, Никита не понимал. Если только разбить руки о ближайшую стену, но едва ли это поможет изгнать из подсознания определенные картинки. Макеев без футболки. Макеев с этим своим трезвым взглядом на коленях возле Никиты. Макеев, который берет у него в рот, и делает это с удовольствием. Стонет, как последняя, самая последняя шлюха. Как Ленке наверняка даже и не снилось. И сосет, бесстыдно и пошло заглатывает на всю длину, как показывают в этих порнушных роликах, которые смотрят все парни с бушующими гормонами. Сука. Никита не удержался и застонал в голос. И всё-таки разбил руку о колонну возле входа во двор Макеева, но боли не почувствовал. Вообще ни на грамм. Стало обидно просто до чертиков. Ну почему он даже боль по собственному желанию почувствовать не может, а? Зато то, что он чувствовать вообще не хотел, никогда и ни к кому, он чувствует. Да так, что член до сих пор колом стоит. — Ты решил избить мои колонны? Не надо, плиз, меня предки ушатают. Никита внутренне взвыл. Да что за день сегодня, ебаный в рот. Хотя нет, не ебаный. В этом как раз и заключалась главная проблема сегодняшнего вечера. — Че те надо, Макеев? Иди обратно, пока тебе хату не разнесли, — стараясь не агрессировать, Никита достал сигарету и закурил. Получилось все равно чуть более агрессивно, чем стоило. Сам виноват. Нехуй под горячую руку лезть. Лучше на горячий член, ага, шепнул мерзкий внутренний голос. Из-за вновь возникшего шума в ушах Никита едва расслышал голос Макеева… — Тебя надо… Нихуя не пьяного Макеева… От неожиданности Никита подавился очередной затяжкой. — Что, прости? — Ты слышал. Сюда иди. Даня подошел едва ли не вплотную и попытался было Никиту обхватить своими загребущими руками, но Никита увернулся. — Братан, ты бухой, угомонись. — Я не пьян, — упрямо не прекращал попыток Макеев. — Ты только что танцевал практически голый под какую-то попсу на спор, — не согласился Никита, продолжая уворачиваться. Неожиданно Даня остановился. Растерянно посмотрел на Никиту. — Но ты же хотел… я же видел… и сейчас хочешь. — Взгляд пьяного божества плавно опустился на чужой стояк. Никита сглотнул. — Слышь… это не то, что ты подумал. — Разумеется. — Даня закатил глаза и снова потянулся руками к чужой ширинке. — У меня не на тебя встал… — Конечно. — Я вообще не думал о тебе в таком ключе. — Не сомневаюсь. Помолчи. И Никита действительно замолчал. Даня целовался уверенно, так, словно делал это миллион раз. Учитывая, насколько невъебенно он выглядел, Никита не исключал такой возможности. И, собственно, это была последняя связная мысль, потому что Даня дал волю рукам и неожиданно сильно прижал собственным телом к вышеупомянутой колонне. И как бы все, Никита Бойко исчез. Остались только губы, неумело отвечающие; кожа, пылающая под чужими пальцами; член, стоящий так, что стало больно до рези в глазах. — Ай. — Никита вскрикнул, когда Даня задел его стояк своим. — Сейчас-сейчас, — зашептал тот как в лихорадке, торопливо опускаясь на колени. — Что? Зачем? Даня посмотрел на него снизу вверх. Так, как буквально полчаса назад в Никитиных фантазиях. — Не будь маленьким. Никита не успел никак на это отреагировать — ни возмутиться, ни оттолкнуть, ни потянуть наверх, чтобы снова поцеловать — Даня уже стянул с него шорты вместе с бельем и насадился ртом. Никита ахнул. И выматерился. И, кажется, ударился затылком о гребанную колонну. Было слишком жарко. Слишком тесно. Слишком влажно. Всего было слишком. Особенно было слишком Дани. Того, что это был именно он. Пьяный, растрепанный и у ног Никиты. С блядским членом во рту, но с такой неподдельной радостью в глазах, что становилось неловко. Хотя чего уж тут стесняться, бля. Даня выпустил член изо рта и насадился снова. Закашлял. Снова насадился. Никита хотел, правда хотел попросить перестать и не мучить себя, но Даня не оставил ему ни шанса на проявление благородства. Даня был слишком… Даней. Даже сейчас. Он облизывал и посасывал и делал что-то еще, но Никита не мог ничего понять. Его бросало то в жар, то в холод, он матерился и стонал и не знал, куда деть руки, пока не почувствовал, как Даня берет одну его ладонь и сплетает со своей. И сжимает. Никита сжимает в ответ. Этого оказалось достаточно. — Кажется, я сейчас… — Никита не успел договорить фразу, но успел попытаться отстранить Даню. Но лишь попытаться. Потому что тот не отстранился ни на гребанный миллиметр… Кажется, Никита заплакал и признался ему в любви, когда кончал. Кажется, он без сил опустился на асфальт. Прямо рядом с Даней, который светился так, словно это ему сейчас отсосал пьяный и красивый как греческий бог одноклассник, а не наоборот. Шум в ушах исчез. Была только звенящая тишина, такая чистая, что захотелось плакать. Было спокойствие. И все это благодаря Дане. — Я тебя люблю, — булькнул вдруг тот и пополз в кусты. Никита заржал, чувствуя себя неприлично счастливым.