Рита и халтурщик

В тот летний вечерний час, когда тени удлиняются, а прохожие против воли начинают замедлять шаг и любоваться привычными пейзажами в антикварной тёмной позолоте, из-под моста, образованного гудящей от автомобилей Кубинской улицей, вышел человек. Никто не видел, впрочем, как он входил туда со стороны коробки сборных гипермаркетов, стоящей лицом к полупустой площадке парковки, но вышел он однозначно, стирая дорогие чешские летние туфли о пыльную каменистую насыпь. Он как будто намеренно не придерживался протоптанной тропки и шёл, щуря разноцветные глаза не от солнца даже, а от влажного послеливневого тепла. Худой и нескладный, человек был одет дорого, но не модно: светлый льняной костюм совершенно неожиданно переходил в пастельно-фиолетовую рубашку, вроде бы синтетическую, и светлый же галстук с зажимом в виде неопределённой птицы семейства воробьиных, сделанной аляповато, но душевно. В руках человек сжимал портфель из мягкой светлой кожи, также с неопределённо-птичьей эмблемой, и двигался по направлению к Пулковскому парку, а именно — к небольшому деревянному помосту, с которого кормили уток две печально переговаривающиеся женщины. Одна из них, Клава Степановна, родилась на Урале, другая, Ксения Зуфаровна, под Рязанью; обе они считали себя коренными петербурженками, поскольку сердце их по молодости привело их сюда за кромкой золота по почерневшему камню скульптур, косому дождю, вышивающему реальность гладью, и, может быть, совсем немного за очаровательными молодыми людьми, с которыми женщины планировали строить большое будущее, а получилось неказистое настоящее. Обе они теперь работали в храме непритязательного продовольствия — «Пятёрочке» на Пулковском шоссе, совсем недалеко отсюда, и потому сошлись. А, может, сплотили их дети одинакового возраста: не запретная, но не поощряемая в просвещённом обществе чукотская песнь о сданных деньгах на занавески и непонятном английском языке, в котором учительница, может, и вовсе не разбирается, а требует бог знает что, и на что кому-то столько правил и пятичасовой чай, чтобы в результате получить столько неправильных глаголов. Но в этот раз, когда человек с разными глазами подошёл к ним незаметно, морщась от того, как проваливаются в утонувшие в грязи после дождя свежеположенные плитки дорожек дорогие туфли, разговор шёл о куда как менее приземлённом вопросе. Клава и Ксения рассуждали о судьбе женщины в контекстуальном значении России. — Бабы и должны по сути своей страдать, — говорила Ксения, неврастенично бросая в уток серый сырой хлеб, как будто планировала сбить их, а не накормить. — Поэтому они и боль чувствуют не так прям, и болеют на ногах, и могут сразу и гладить, и стирать, и придумывать завтрак, и подсказывать, где чьи вещи. — Ну так что ж, — гудела Клава, как обычно дыша с сипом, словно маленький перегруженный паровоз, — а если я не хочу страдать, так что мне теперь. — А тебе не вырваться, — ответила Ксения бесцветно. — Нам всем не вырваться. Ты вон сколько лет уже Колю не любишь? — она посмотрела на поскучневшее лицо товарки и сама почему-то огорчилась, как будто надеялась на другой ответ. — Этого мы, что ли, обе хотели, когда были ещё в силе? — спросила она неизвестно кого. — И всё-таки всё уже, ничего уже не изменить. Так всё и будет. Забрать детей, убрать дом, приготовить на завтра, постирать всё, а потом молиться, чтоб в тёмном переулке не изнасявкали. Клава грубо захохотала. — Та кто на меня, — еле выговорила от смеха она. — Я ж слон. Упаду, от них что останется? — Извините, я случайно стал свидетелем вашего разговора. Они обе подпрыгнули и обернулись, но мужчина был один и, вроде, прилично одетый, от него не пахло пивом. Может, конечно, наркоман, но, вроде, не буйный. — Что вам? — грубо спросила Ксения. — Я просто хочу вас спросить, если вы не возражаете, вы правда считаете, что ничего не изменится? Что так и остаётся женская судьба в России изначально обречённой быть переломанной. Женщины одновременно фыркнули. — Конечно, хотелось бы верить… — протянула Клава. — Не изменится ничего, — тут же обрубила её Ксения. И бросила ещё кусок хлеба в самую большую утку, а попала в воду. — Никогда. — Извините, не имею чести… — Тебе наши имена ещё зачем, — огрызнулась Ксения. — Чего тут промышляешь? — Меня зовут Воланд, — примирительно сказал человек. Он вдруг показался им обеим профессором, например, каким-нибудь польским профессором — и обе они не могли объяснить потом, почему они об этом подумали. Профессоров они очень уважали, потому что это были как будто мужчины, а как будто и цивилизованные люди. — Клава я… — Ксения Зуфаровна. — Клава, Ксения Зуфаровна, а если бы я сказал вам, что изменить что-то возможно? — Ну, вам-то возможно, — сказала Ксения. — Вы ж мужчина. Подите и меняйте. — А мне хочется надеяться, что всё будет хорошо, — сказала Клава романтично. — Само по себе, как по волшебству. — А вы, значит, верите в волшебство? — заинтересовался Воланд. — Господь с вами, — испугалась Клава. А потом подумала и призналась. — Ну, как все, немножечко. Ну, бывает, что всё у меня пригорает, а я прямо чувствую до того, как пригорит. — А вы, Ксения Зуфаровна? — А вы что ж, волшебник? Нет, конечно. Все говорят о волшебстве вечной любви, волшебстве материнства… А это просто такая дудка, чтобы заманить глубже в зыбучие пески. Ничего этого не существует. — И вечной любви не существует? — Не на этой планете, — рассмеялась Ксения. — Разве что у тех, кто очень хорошо умеет себя обманывать. Мужчина посмотрел на часы; они тоже были дорогие, с какими-то блестящими камнями на золоте, но не броские. — А если бы я вам сказал, что сегодня же вечером, скажем, в 19:35 вы влюбитесь, вы бы поверили этому? Ксения захохотала, а потом швырнула остаток разодранного наживую хлеба в воду и повернулась. — Клав, пойдём. Что с психами говорить. — В Санкт-Петербурге сумасшедшие не всегда неправы, — сказал им на прощание Воланд и замер, уставившись в тёмный лес, растущий на той стороне заросшего водоёма. Клава до самого конца тропинки оглядывалась на Воланда зачарованно. — Ну чего ты на него зыришь, — прошипела Ксения. — Ещё увяжется. — Не знаю, интересный какой-то, — сказала Клава. Она была ну очень впечатлительной по своей природе, а из-за этого постоянно попадала в редкостные неприятности. — Вдруг правду сказал, влюбишься? — В кого? В очередного козла, такого же, как мой муж? Та вот спасибо, шило на мыло. — А вдруг он ангел? — спросила Клава и обернулась в последний раз; Воланда уже не было видно из-за деревьев и цветущих кустов шиповника. — Конечно, что ж не сразу господь бог. Подходило к семи вечера, и они забрали детей из футбольной секции, разбрелись по своим привычным маршрутам домой. Витя прыгал, громко рассказывал о голах, дёргая руку, и Ксения морщилась — суставы странно разболелись, но к врачу смысла идти не было, скажет, что надумывает, как обычно, женщины же всегда надумывают болезни. Дело трёх секунд. Из-за угла выскочил электросамокат, и мужчина, стоявший на нём, смёл под собой Витю, вырвав его маленькую руку из её больной руки. Раздался громкий крик; прохожие обернулись и кинулись к ним. Витя лежал на асфальте бледный и без движения. — Витенька! — Пропустите, я врач! Пропустите! Ксения подняла затуманенный взгляд и увидела его. — Ой, дайте я вам сумку поднесу! — с улыбкой предложил золотокудрый подросток, швыряя седьмой за день пустой стаканчик кофе в урну. Он выглядел озорным, но хорошим, и бабка растаяла, хотя на прошлой неделе зареклась доверять людям, а особенно противным детям нового поколения, которым только бы уткнуться в телефон и толкать пожилых людей на улицах. — Давай, внучек, — сказала она и рассказывала ему истории о себе и улице до подъезда. Странное дело — когда она обернулась посмотреть на него, ей на секунду показалось, что у мальчика из джинсов торчит длинный белый кошачий хвост. Странного вида худой гопарь, как будто вышедший из девяностых и облачённый в рыночный вариант спортивного костюма Adidas, торчал на углу здания, дожидаясь своего хвостатого товарища. — Шеф же сказал никого не смущать внешним видом, — сказал он лениво, закуривая. — Мы здесь с благостной миссией, а не цирковое представление показываем… — Но хвост так ЖМЁТ, — жалобно сказал подросток, вздыхая и оглядываясь, нет ли вокруг ещё кофе. — Кроме того, кого ты чем смутишь в Санкт-Петербурге? — Ну, эт да, — сказал гопарь. Над губой у него противно пробивались чёрные редкие усики, но общий облик у него был скорее успокаивающий — из тех, кто отобьёт девицу в тёмном переулке у негодяев. — Ладно, пойдём уже, а то Гелла нам пирожки обещала испечь, ругаться будет. Рита не любила его. Жалкий художник, плохой поэт, халтурщик, а ещё более отвратительный писатель, постоянно строчащий на своём перегревающемся ноуте бесконечные тексты, тяжёлые, как наковальня, с наречиями и мрачными предсказаниями о чём-то сатанинском, о конце света, о привлекательности льстивых речей, о сладости ядовитых плодов. Их связывал секс, редкий теперь и, мягко говоря, слабопривлекательный, и всё остальное время, когда он не был на ней, Рита смотрела на него со смешанной долей отвращения и жалости. А когда он пыхтел, приговаривая какие-то молитвы, прикрывала глаза. Никак не могла понять, что за извращённый романтизм когда-то заставил её выбрать его и лечь под него впервые. Сейчас она шла — не роковая красотка, не поражающая людей ведьма, не удивительная женщина, а обычная уставшая тётка, приближающаяся к сорока, в платье из секонда и тёмной заколкой на русых волосах, с голубой розой в горшке в руках. Роза, конечно, тоже была обманкой — листья, подкрашенные водой, наверняка завянут раньше, чем потеряют цвет, но ей хотелось принести в свою обыденную до тошноты жизнь хотя бы немного нестандартного, хотя бы самую малость. Она хотела бы быть для кого-то особенной, необычной. Музой, вдохновением. Но вместо этого кем она была? Одной из тысячи. Фальшивка. Стандартная фигурка в гирлянде вырезанных из бумаги фигур. Рита ещё не знала: в город прибыл тот, кто изменит её жизнь. В этом городе часто меняются судьбы.