Небо было низкое

маман выгнала меня из дома. это была абсурдная и не стоящая внимания история, ибо на следующий день я спал в своей кровати. но эти сутки были не только поэтому особенными. я шёл за ним по дворам между панельных домов, возникая в свете фонарей. я видел его седьмой или восьмой раз в жизни. но мы учились в одной школе. он пустил меня только потому, что при гостях его родители не ссорились. мы сидели на балконе и пили заваренный его мамой чай. ноги упирались в перила и мы смотрели, как плевочки, которые кто-то называет жемчужиной — у него было три тома Маяковского — разрывали покрывало туч. — смотри, звезда так медленно падает, — неловко начал я разговор. — это вертолёт. — умеешь же ты разрушать неловкость. — умеешь же ты просить малознакомых людей пустить к себе домой с ночёвкой. — но ты согласился. и он впервые за весь вечер улыбнулся. одними уголками губ. а потом обмен номерами. весна — два часа автобуса и в три раза больше на поляне между холмов. лето — подсолнечное поле и "фу, блин, семечки несъедобные". осень — "вот бы самое страшное в жизни была тригонометрия". зима — "знаешь, ты причина моих странных снов". и стеснение. много. а позже "ты, типа, моя жемчужина?" и "да не брал я твоего Маяковского.. в субботу верну". а ещё "ты единственная сладкая семечка среди поля подсолнухов" и "мы оба не умеем делать комплименты", "да". университет. я был сражён наповал. лучше бы тригонометрия была самым страшным испытанием в жизни, особенно когда я пытался закрывать сессию без пересдач, работать и бегать на актёрские пробы, потом звонить ему, пока он готовился к учёбе в Германии. поступил. — ты как там в Мюнхене? — у тебя так поздно, что я даже не представляю, сколько тебе осталось спать, — сказал он и сделал глоток чего-то. я постучал в дверь. — о, — усмехнулся мне он в трубку. — сейчас будут про бога спрашивать, третий день приходят. распахивает. — вы верите в бога? — только сегодня. и вкус американо на губах.