Porcelain

Ночь впустую. Все прохожие — компаниями, парочками. Полицейские автомобили водят за собой огни на поводке. Те скалятся на тротуар красно-синим, жарко дышат в лица за прилавками круглосуточных кафешек. Рвутся к ним двоим — только дернись, мол — Роберт сжимает его запястье, пока псы-огоньки, душенные в намордниках, за угол не сбегут. Домой они возвращаются голодные. Роберт захлопывает рассвет на ключ, Билл облизывает сухие губы сухим языком. Бросают одежду на пол — пыльную, со вчерашними пятнами крови. В их квартире стены тоже обнажены. Билл всегда снимает зеркала, фотографии, картины. Сцарапывает обои. Роберт укутывает белыми простынями мебель. Владелец этой квартиры мертв. Его документы — пепел. Тело — в лесу. Билл касается стены, Роберт — пальцем по его запястью. Теперь они живут здесь. Живут? Хм. Смешно почти. У них лица, губы бледнее стен — в сыром свете, что бьется из-под отклеившейся картонки на окне. На полу — под окном — голый матрас; и они нагие ложатся молча. В горле шелестит бестелесый голос. Тонет в выцветших, как хлопковая ткань на солнце, зеленых глазах — Роберт все равно ему не ответит, и Билл тоже замолкает. Дыхание и сердце пустые. Тело легкое — никакое словно. Поднимает руку — пальцы тянутся к острому, наточенному, что впору подставлять ладони для кровных клятв, лучу света. Роберт берет его за кисть. От запястья к локтю ведет — не надо. Не надо — обожжешься? Не надо. Просто для тебя там ничего нет. Роберт подвигается ближе. Обнимает, колено — между его коленей, переплетают ноги. Вместо желания — пустота. Голая, как стены. Бледная, как их нагие тела. Выцветшая, как радужки. Глядят друг на друга, не моргая. Зрачки будто хранят в колодцах безлунную ночь и оберегают голод под сырыми сгнившими сводами. Голод? Но едят ведь только живые? Ну, пускай так. Из окна к ним плывет день. Гуляет по обескровленной комнате, окликая с собой на улицу голосами с детской площадки. Билл сглатывает тяжело — во рту невыносимо-пусто-сухо-вязко-пыльно, и голоса с улицы капают на язык, все равно что кленовый сироп подслащивают и льются на вафли, которые по выходным пекла мама для них с братом. Размачивают голодную тошноту в горле. Роберт обнимает его крепче. Ничего, мол. Ночью что-нибудь придумаем. Как придумал в тот вечер, когда исчез Джорджи? Как придумали вдвоем, когда тащили того парня — как его? в очках такой, они когда-то дружили — в канаву у нового шоссе за городом, и его кроссовки чертили борозды в грязи? Да, Билл, вроде того. Всегда же придумывали. Луч солнечной пыли горчит на полу — набирается закатной красноты. Отдает жженым сахаром и потом на загорелой коже. Весенним вечером, когда собирается гроза, велосипеды тонут по руль в траве, а пальцы считают веснушки на носу и плечах. Билл раскрывает рот — вот бы лизнуть, как леденец. Провести кончиком языка с застывающей липкой влагой. Вверх от соломинки до края, целоваться сладкими губами и ловить в поцелуях. Так и съел бы тебя. Билл сглатывает слюну, что желчь. Немного подташнивает от запаха свернувшейся крови — тот всегда с ними, будто муха зудит над дохлятиной. И голод зеркалится — одинаковый у обоих. Они не спят. Смотрят друг другу в глаза. Роберт глядит безразлично. Виновато? Жалеет, что сделал таким же? Если бы Билл мог, он бы ненавидел его всем сердцем. Касался бы обнаженной кожи — иначе. Под пальцами — хрупкий шепот, точно свежий лист бумаги. Вот-вот порежешься — о край, о колкий взгляд. Билл задерживается на бедре. Роберт отводит его руку. От запястья к локтю — шершавыми кончиками пальцев и ломаными ногтями. Не надо. Обожжешься. И там для тебя тоже ничего нет. Взгляд дворового зверья переводит на каплю заката — будто гладь залива у них на полу — и протягивает руку. Черпает ладонью-лодочкой из солнечного луча. Билл раскрывает рот, чтобы слизнуть закат с его пальцев. Впиться потрескавшимися губами. Представить — кожа рвется, будто плотная ткань. Кровь течет по подбородку. Он наклоняется над Робертом, и кровь капает на его губы перед поцелуем, стекает по шее и сворачивается алыми молниями на ключицах, и те будто вытесаны из мрамора, и сердце — плененный кардинал в золотой клети. Билл прислушивается к сердцебиению. Тихо. А чего ты ждал? Роберт убирает ладонь. Уголок губ кривится. Интересно, Роберт думает о них вдвоем? Представляет их себе другими? Хоть иногда. Иногда кажется, что у Роберта глаза веселые. Добрые даже. Билл касается едва заметной морщинки возле губ. Наверное, у него когда-то была очень красивая улыбка — из тех, что разлетаются, подобно заразной болезни, стоит лишь однажды взглянуть на них. Билл закатывает глаза. Неужели так и не вылечился от грез? Хотел бы хоть раз увидеть его улыбку, словно искристый фонарь во тьме, когда вечером возвращаешься домой и делаешь вид, что не веришь в чудовищ. Притворяешься, будто запечатал свой страх в коробке с комиксами и дурацкими книжками, из-за которых в детстве засыпал с ночником. Теперь враг новый. Раньше гнал тьму. Теперь вот закрывает картонкой окна. Свет трепыхается на стене розовато-серой мелью. Роберт изучает внимательно. Ждет ночи. Застывший, точно сам — произведение искусства вместо картин и снимков. Один миг, украденный у смерти под городским мостом — мгновение среди пустых блистеров, понурых презервативов и ободранных граффити. Билл касается его груди и падает, будто сам ищет гибели, в пустоту. Собственная в ответ все еще немного побаливает. Если бы Билл мог, он бы его любил. Всем сердцем.