Место под солнцем

      — И все-таки мне очень интересно, почему мы приехали именно сюда? — с любопытством спросила Никки, вылезая из своего небольшого джипа вслед за Мейсом, который поплотнее надвинул на глаза арафатку.       Парковки здесь не было, и она оставила машину прямо на обочине грунтовки, шедшей через разрозненный лес, перемежающийся рваными полянами. Сюда почти не долетал шум с 95-й Уэст стрит, да и шуметь было особо нечему: Чикаго-Ридж почти не шевелился в своей деревенской неспешности, несмотря на полдень понедельника. Как приятно, когда на него выпадает совместный выходной!       — Я-азизи очень нетерпелива, — усмехнулся Мейс, пристально оглядывая окрестности и убеждаясь, что вокруг не ходили праздные люди. — Мы здесь ради важного дела.       И, не заморачиваясь натягиванием на мохнатые ладони тонких перчаток, которые всегда использовал вне дома, чтобы скрыть терракотовую шерсть, подал ей знак следовать за ним в глубь зеленых насаждений. Никки заинтриговано хмыкнула и зашагала по сочной молодой траве, которая особенно стремительно потянулась к яркому весеннему солнцу в последнюю неделю. Дни становились все теплее, и, если так пойдет и дальше, можно будет, наконец, махнуть на пикник. Вроде как Чарли звала всех в Мерифилд на берегу Мичигана, где всегда было уединенно и спокойно, и особенно поздними вечерами марсианам удавалось побыть на пляже не скрываясь.       В общую компанию их приняли далеко не сразу. Ее давняя подруга и коллега по кафе «На Марсе» Мадлин относилась к Мейсу, кажется, теплее остальных, всегда задавая ему пару вопросов при встрече и передавая для него свои восточные вкусняшки из новинок меню. Да и Чарли, с которой огненный марсианин работал в автомастерской бок о бок вот уже полгода, воспринимала его, скорее, как ловкого и опытного товарища по ремонтному делу, чем того, чье прошлое было самым незавидным и противоречивым. А вот его сородичи первое время присматривались и вели себя весьма осторожно.       И лишь недавно Никки увидела, как Винни сам подошел к Мейсу в его обеденный перерыв, спустившись в мастерскую из дома, и рассказывал ему о какой-то технической приблуде на новой модели «сузуки», которую тестировал недавно. А ненадолго заскочивший в Чикаго братик Тротла — Теллур, который частенько появлялся на Земле в свете их общей с братом работы, нашел Мейса через Никки и спросил его, не хочет ли тот передать с ним что-нибудь для Ниоби на Марс. Мейс тогда, помнится, удивленно напрягся, впервые получив возможность сделать хоть что-то для своей вновь обретенной сестры, и к отъезду Теллура все же собрал какой-то сверток, куда Никки заглядывать не разрешил. Но судя по его мягкости, там были вещи для младенцев. Как-никак племянников ждали уже через пять месяцев.       А вот Тротл не раз заезжал к ним в гости один или с Мадлин и подолгу о чем-то беседовал с Мейсом на марсианском, пока девушки хлопотали на кухне, тем самым давая тому возможность не афишировать те темы, которые, скорее всего, затрагивали его прошлое. Его Мейс сторонился всеми способами, словно все то, что случилось с ним до Чикаго, было в абсолютно другой жизни, которую он не забывал ни на миг, но куда других не впускал. Лишь Тротл знал о нем всё после единственного и вынужденного ментального контакта еще там, на Марсе. И когда он смотрел на огненного марсианина, в его графитовых глазах уже не сквозило упреков или сомнений. Хотя о том, что виноват Мейс был именно перед ним, Никки хорошо знала.       — Это подойдет, — внезапно вырвал ее из размышлений голос Мейса, который остановился перед каким-то старым деревом в самой чаще и похлопал его иссушенный корявый ствол ладонью. — Ты готова учиться?       И он сдернул с носа край арафатки, освобождая лицо, и вопросительно посмотрел на девушку. Никки выжидательно приподняла брови, явно не понимая, что именно задумал Мейс на этот раз. Но тот расстегнул свою весеннюю куртку, надетую поверх черного тавба, и извлек из-за пояса подаренную ей джамбию, которая блеснула в прорывающихся сквозь листву солнечных бликах бирюзовой лазурью восточной инкрустации. Довольно хмыкнув на обрадованное лицо Никки, он протянул ей кинжал рукояткой вперед и с легким свистом стянул с клинка ножны.       — Я уж думала, ты забыл, — улыбнулась девушка, осторожно перехватывая нагретую телом Мейса обтекаемую рукоятку, обитую тонким железом с гладким растительным узором.       — Зачем бы я тогда дарил тебе джамбию? — фыркнул Мейс, презрительно выгибая уголки яшмовых губ. — Это не кухонный нож для хлеба. Это опасное оружие. И прежде чем ты хоть раз повесишь его на пояс, ты должна уметь им пользоваться.       Никки почувствовала, как по телу пробежал нетерпеливый адреналин. Она и раньше завороженно смотрела на червленую джамбию самого Мейса с широким клинком, наполированной деревянной рукоятью с высеченным арабским орнаментом и особенно изогнутыми ножнами, край которых так хорошо цеплялся за его кожаный ремень. И не раз задавалась вопросом: как часто этот кинжал спасал ему жизнь? Сколько отнял чужих? Достался ли он ему в бою или был подарен другом? Или куплен на обычном йеменском базаре, выбранный наугад? И почему даже здесь, в спокойном Чикаго Мейс почти никогда не расставался с ним?       Между тем огненный марсианин зашел девушке за спину и левой рукой обхватил ее за талию, принуждая слегка развернуться и пригнуться в боевой стойке. Правая же легла на ее ладонь и заставила сильнее сжать рукоятку и поднять джамбию повыше. Клинок угрожающе смотрел вверх, целясь своим изогнутым острием вперед, туда, где сейчас стояло старое дерево. Еще один недовольный тычок сзади, и Никки выпрямила спину и расправила плечи.       — Если тебе надо смертельно ранить, держи джамбию именно так, — прозвучал его серьезный голос у ее уха. — Ударяй сверху и веди вниз со всей силой.       И он, удерживая ее руку в своей, замахнулся и полоснул острием кинжала по сухой коре, которая с хрустом разошлась на две половины, словно расстегнутая молния на куртке. Никки невольно выдохнула, зачарованно смотря на рассеченное дерево и понимая, что ее сил не хватило бы на такой удар.       Мейс тем временем перевернул джамбию клинком вниз и снова заставил ее крепко сжать рукоятку.       — Если враг нападает снизу, ты должна его заколоть четким ударом с замахом. Без сомнений и промедлений, — произнес он сосредоточенно, словно сам находился уже не здесь, в пригороде Чикаго, а где-то совсем далеко, в чужих краях, полных неприятелей.       Он вскинул ее руку, сделал выпад и вместе с ней всадил клинок в ствол дерева, куда тот зашел с тихим звоном и заставил Никки удивленно вскрикнуть. Вытащил он его почти без усилий, и вот уже джамбия снова в ее ладони, на этот раз клинком вверх.       — Но если враг слишком близко, — его горячий шепот защекотал ее ухо, заставляя невольно поежиться от той картины, которая ей представилась, — и у тебя нет никаких шансов нанести полноценный удар… Бей снизу, вспарывай внутренности, разрезай до тех пор, пока не удостоверишься, что в живых останешься только ты.       Он толкнул ее почти вплотную к дереву и четким ударом снизу вогнал клинок в кору, вскрывая ее и заставляя опасть на землю рваными хлопьями. А затем, отведя руку с опасным оружием в сторону, прижал девушку к дереву всем телом, сдавливая и зажимая так, что Никки уже не могла пошевелиться и лишь чувствовала его тяжелое дыхание на своей щеке. Левая рука огладила ее растрепавшиеся волосы и перехватила потянувшуюся было к нему ладонь.       — Никогда не теряй бдительности, я-азизи, — прошипел он, почти касаясь губами кромки уха. — Потому что однажды это может стоить тебе жизни. А теперь ты будешь тренироваться до тех пор, пока я не останусь доволен результатом. Ты должна уметь защитить себя, когда меня не будет рядом… А дальше я подумаю.       И он особенно чувствительно придавил ее ягодицы своими бедрами.

***

Деревня в 30 км от Эль-Хазма, мухафаза Эль-Джауф, Йемен, четыре года назад

      Мейс закинул в большой холщовый мешок последнюю вязанку усыхающих бобовых стеблей и стянул веревкой его края, чтобы ничего не выпало. Благо вес не такой большой, мешков пять осел запросто потянет. Ну и сам пару допрет, чтобы лишний раз не мотаться несколько километров к дальнему полю. Остро заточенный нож можно больше с собой не брать, весь периметр пашенного участка уже был очищен от растений. Осталось только перепахать жесткую и иссушенную землю перед надвигающейся зимой.       Все еще жгучее солнце, наконец, скрылось за дальними невзрачными горами, и Мейс с облегчением выдохнул. Опустившись прямо рядом с каменной низкой оградой и подвернув под себя ноги, привычным жестом расправляя полы мааваза*, обернутого вокруг бедер, он вытащил из тряпичного мешка, заменявшего ему тару, большую темную бутыль и бумажный сверток. Пожалуй, осел подождет, не обломится. Голод давно удавалось подавить до заката, а вот жажда изводила все больше, и до вечера в бутыли оставалась лишь половина живительной воды. Осушив ее остатки, он неторопливо раскрыл бумагу и вгрызся в ароматную лепешку с завернутой в нее фасолью. Лепешка всегда заканчивалась слишком быстро, а до утра еще надо дожить. Поэтому Мейс всегда ел не спеша.       Прищуренные глаза пробежались по унылому пустынному пейзажу. На удивление он мало чем отличался от марсианского северного края. Ну разве что земля мягче, воздух тяжелее, редкие растения — с тонкими и гладкими листьями, да небо всегда синее. Вот только от цвета этого уже воротило. Слишком явно он напоминал далекие и уже навсегда закрывшиеся сапфировые глаза. Поэтому Мейс ненавидел день и успокаивался лишь с приходом привычно-медного заката, а еще лучше — черной ночи, когда можно было стащить с себя всю одежду и распластаться на тонком матрасе в своей каморке.       Лепешка приятно заполнила желудок, и марсианин поднялся на ноги, отряхивая пыльные ступни от особенно назойливых колких песчинок. Что смотришь, осел? Кто вообще тебя создал таким нелепым, кто поставил на четыре ноги и наградил туповатыми покорными глазами? Надоело тебе тут торчать весь день? Хочется в стойло? А вот Мейса никто не спросил, чего хочется ему. И он все еще почему-то был жив, хотя смысла в такой жизни уже давно не видел.       Организм упрямо требовал пищи, воды, сна, тепла — чего угодно для поддержания его бренных процессов. Но в голове все давно было выжжено и вычищено. За прошедшие месяцы Мейс почти привык к постоянной ноющей боли, которая то болталась по макушке между ушами, то вдруг вонзалась иглами до самой шеи. Привык и к той тишине, что теперь заполнила энергетическое поле вокруг него. Лишившись антенн, он мог полагаться лишь на зрение и слух. Постепенно злость и отчаяние сменились равнодушием и отрешенностью. Он прекрасно знал, что смерть все равно настигнет его, и тогда он сделает все, чтобы ей не мешать.       Осел послушно плелся за его размашистыми шагами, и уже к темноте они добрались до окраины деревни. Два поворота направо, и Мейс закроется от всего мира в своей лачуге. Иногда, правда, приходилось пересекаться с Салехом, зачем-то его подобравшим, приютившим и давшим незатейливую работу в обмен на пищу. Хотя все чаще в редкие свободные часы Мейс предпочитал уходить в предгорную пустыню и ловить крупных ящериц и небольших змей. Зажаренные на углях, когда можно было достать что-нибудь для костра, они были вполне съедобны. Но и сырыми сносно переваривались. Если не вышли обратно, то и ладно, главное заткнуть чем-нибудь свой желудок.       Мейс уже загнал осла в сарай и сбросил в угол принесенные мешки с будущим сеном, как внезапно уши уловили непонятные тревожные звуки и повернулись в сторону жилища Салеха. Какой-то невнятный разговор, голосов несколько, они явно спрашивают и требуют. Земной арабский язык дался Мейсу на удивление легко, хотя так сильно не походил на марсианский, да и учить его пришлось на пальцах. Но местных людей он уже вполне понимал и мог объясниться. И те слова, что долетали до его слуха, пока он медленно продвигался в сторону одноэтажного глинобитного дома Салеха, резанули подзабытым адреналином.       «…мы верим тебе, но хотим знать правду…»       «…что в голове у чужестранца, а у меня трое детей…»       «…сказала, что твоя Амаль так говорит…»       «…мы должны знать, кому ты позволил жить рядом с нами…»       Мейс с усилием втянул носом воздух и сощурил наливающиеся синим холодом глаза. Теперь его от говоривших отделял лишь угол дома, и он прекрасно слышал напряженный диалог, в котором вопрос сыпался за вопросом, а Салех все настойчивее и громче отсылал пришедших восвояси. Чужестранец, живущий рядом с ними, который так их взволновал.       Мейс зло усмехнулся. Так вот чего они всполошились! Неужто всегда разумно державшаяся от него подальше женушка Амаль не утерпела и растрепала по деревне, что спасенный ими полгода назад в пустыне «одинокий бедуин» вовсе не человек и свалился на Аравийскую землю с огненных небес — идиотская сказка, в которую они оба предпочли сразу поверить, чем допытываться до природы его мохнатой шкуры и длинного хвоста. Мейс никогда не видел Амаль без абайи и не знал, как она выглядит, но беспокойно бегающих гагатовых глаз в узкой прорези черной ткани было достаточно, чтобы догадаться: доверять ей можно было лишь стряпню.       — Идите, откуда пришли, — твердо произнес Салех, пытаясь угомонить разошедшихся соседей. — Я говорил вам и повторю: хватит распускать нелепые сплетни. Женщины выдумали, а вы поверили, как наивные глупцы! Откуда здесь взяться опасному зверю в человеческом теле? Вы слышите себя? Не гневите Аллаха, не пустословьте.       — Тогда пусть выйдет к нам твой бедуин и покажет лицо! Если он такой же честный, как ты, ему нечего скрывать от нас! И если он простой человек, мы накажем наших женщин за клевету и болтовню. А если нет, то, значит, ты пригрел змею у себя за пазухой, и ответишь перед нами!       Салех еще пытался возражать, но Мейс больше не слушал. Мгновенно прилившая к голове кровь болезненно резанула по багровым шрамам от антенн, заставляя его сдавленно зашипеть и сжать до хруста мохнатые кулаки. Волна какой-то нехорошей черной мути поднялась из желудка до самой груди и перекрыла и так потяжелевшее дыхание. Человеческие недоноски! Хотели посмотреть на него во всей его марсианской красе? Так он показал бы себя без проблем. И даже не стал бы шевелить и пальцем, вздумай они его убить. А они бы обязательно захотели избавиться от непонятного и звероподобного в их понимании пришельца, который так походил под описания шайтанской нечисти из их земных сказок.       Но следующим, кого бы они убили, стал бы Салех. Потому что он им соврал. А этот щуплый смуглый мужчина хоть и влез, куда его совершенно не просили, и зачем-то выходил Мейса, но смерти от рук своих соседей не заслуживал. Черт бы его побрал! Дал бы сдохнуть тогда, жил бы сейчас со своей Амаль и проблем не знал. А теперь, видимо, как прежде, уже не будет. Ну что ж, значит, и на аравийскую землю он принес за собой шлейф смерти и разрушений.       И Мейс парой решительных шагов преодолел расстояние до угла дома и открыто вышел к машущим руками трем мужчинам, стоящим напротив распахнутой двери. Салех удивленно замер и в ужасе замотал головой, призывая его скрыться, сбежать, спастись. Нет уж, назад ходу больше нет!       — Хотите знать, кто я? — спросил Мейс громко и настойчиво, заставляя мужчин обернуться и умолкнуть. — Идите за мной.       И, не ожидая никакой реакции, он зашагал прочь, прекрасно зная, что они последуют за ним. Он шел стремительно и уверенно, нацелившись на проходящую за скупой кучкой чахлых деревьев пыльную дорогу далеко за пределами деревни. Соседи и правда ринулись за ним, окликая, спрашивая, повышая голос, угрожая, но Мейс не останавливался, пока не добрался до утоптанной грунтовой ленты, и развернулся к ним всем корпусом, заставляя притормозить в паре метров от себя. Если уж и суждено кому-то сегодня умереть, то лучше подальше от деревни.       Трое возмущенных и взволнованных человеческих мужчин, что недобро смотрели на него, готовые напасть в любую секунду, если он окажется не таким, как они. Мейс горько улыбнулся сам себе. Как жаль, что сдохнуть сейчас не выйдет! А ведь смерть от их острых кинжалов была бы лучшим исходом его бессмысленного существования. Он медленно размотал арафатку и бросил ее на землю, открывая свою терракотовую мохнатую голову с большими подвижными ушами и полузвериными чертами. Мужчины невольно выругались, совершенно не готовые к такому зрелищу, но Мейс не останавливался и стащил с себя и полотняную рубаху, оставаясь лишь в маавазе. Теперь все было ясно и очевидно даже при свете ночных звезд. Он не человек. Он тот, кого они боялись и пожелали уничтожить. Что ж, вы сделали свой выбор.       Прежде чем один из них ринулся на него с какими-то проклятиями, замахиваясь выдернутой из-за кожаного пояса червленой джамбией, рука Мейса крепко сжала длинный рабочий нож с застывшей с вечера на клинке бобовой сладостью. Нож, который уже через некоторое время обагрился свежей горячей кровью аравийских людей. Тех, кто был совсем не виноват в том, что незнакомому и пугающему их пришельцу действительно было не место среди них. Тех, кого пришлось убить ради одного человека, кого он толком даже не знал, но был ему обязан своим спасением. Но теперь убивать было уже не так тяжело. Отданной еще на Марсе черным силам душе нечего терять. Все было уже давно проиграно и сожжено.       Мейс оставил троих мужчин лежать на обочине дороги и лишь забрал с собой червленую джамбию, вновь облачаясь в рубаху и арафатку. Теперь он прекрасно знал, что его ждет дальше.       Однако, когда он вернулся к дому Салеха, собираясь взять свои пожитки и попрощаться, внутри непривычно горел яркий свет нескольких свечей, а из соседней темной комнаты слышались горестные женские завывания. Мейс настороженно приблизился к все еще распахнутой двери и переступил порог, упираясь взглядом в смуглого мужчину, сидящего прямо на земляном полу, скрестив ноги и прикрыв глаза.       Салех медленно поднял взгляд и посмотрел на Мейса, сразу зацепившись за окровавленный нож и бурые подтеки на его огненной шерсти рук.       — Они к тебе больше не придут, — сообщил марсианин, пытаясь сглотнуть, но горло почему-то болезненно пересохло. — Я тоже ухожу. Живи спокойно. И никогда не спасай таких, как я.       Салех едва заметно кивнул и медленно выдохнул.       Мейс уже повернулся, чтобы покинуть его дом, но задержался на миг и все же спросил:       — Зачем обидел Амаль? Она же сказала правду. Ты был в праве убить меня.       Салех печально усмехнулся и покачал головой, покрытой густыми черными волосами.       — Не всю правду можно болтать, иноземец. Она ослушалась меня и понесла наказание. Женщине, что не умеет прикусывать язык, не место рядом с мужчиной. Иди с миром. И да помогут тебе твои огненные небеса понять истинную ценность жизни.