Навстречу шквальному ветру

— Экзайл Такахиро, — он улыбается игриво и ласково: от глаз разбегаются морщинки, горят на щеках ямочки. — Будем знакомы. Оми хочется закатить глаза, цыкнуть и отвесить подзатыльник. Кто не знает Такахиро?! Второго вокалиста «Экзайл», выгрызшего себе место среди десяти тысяч претендентов. Неординарную натуру с порой кричащей репутацией. Цветущая наивность, простота и пошлость сыпались из него как из рога изобилия. Редко кто не охал: «Ох уж этот Такахиро...» Ему позволялось практически всё, словно вместе с новым именем он приобрел непререкаемые права на шалости. Его блог не получалось смотреть без ржача сквозь фейспалм. Полеты на швабре и облапывание статуи — самые невинные образцы фото. И вот с этим человеком — Оми работать. — Тосака Хирооми. Все зовут Оми, — Оми хмурится, протягивая ладонь — Такахиро выглядит как щенок, которому показали новую игрушку, и он усиленно решает: облизать, вгрызться или ни в чем себе не отказывать. — Значит, буду звать Тосака! Не люблю быть как все, — Такахиро обхватывает его ладонь обеими своими и округляет рот. — Такие пухлые пальчики... Не то что у Ган-чана. Оми возмущен сразу по нескольким пунктам: сравнением с Ган-чаном — японским, блядь, достоянием красоты — и фактом, что Ган-чана не западло, выходит, называть как все. — Наследственность такая, — Оми буркает, не найдя сию минуту достойного язвительного ответа. Про наследственность, впрочем, тоже неплохо: сам Такахиро нисколько не тянет на преемника аристократической семьи. — Вот и славно! — Такахиро снова улыбается, чуть не солнцем горит и этим выбивает из колеи. — Знаешь, меня называют принцем номер один, но честно не знаю почему. Из-за смазливой мордашки, наверное. Такахиро чешет нос — в нем ни довольства, ни сарказма, может, чуть иронии. Простой незамутненный взгляд на мир. Оми даже немного завидует. Кажется, Такахиро не знает забот и бед, если что его и расстраивает, то ненадолго: сам себя отвлечет и заболтает. — В таком случае я бы назвал вас принцессой, Такахиро-сан. — И то верно! Когда я только пришел, в «Экзайл» все выглядели суровыми, но оказались добрыми, во всем мне помогали и поддерживали, за ними как за каменной стеной, — Такахиро вдруг хлюпает носом, смаргивает слезы, улыбка его дрожит. — Но два года назад ушел Хиро-сан со сцены. А тур нынешнего года, «Amazing World», — последний для Мацу-сана, Уса-сана, Маки-сана как для перформеров. Мне страшно. Хочется вцепиться в них, умолять остаться, хотя я понимаю, почему так происходит. Но будущее видится очень туманным... Хорошо, что Хиро-сан придумал настолько масштабный проект, как «High&Low». Мысли о подготовке будоражат и отвлекают. Поможешь мне отвлечься, Тосака-кун? Оми теряется: от эмоций и слов, на него вываленных. — Уже всё решено?.. Такахиро кивает, вздыхает судорожно и стирает остатки слез: глаза у него от этого с красной каймой. — Ничего. Прорвемся. Это будет великолепный лайв-тур! Я выложусь на полную. Все выложатся. Интересно посмотреть на новичков в деле. Очередная смена эпохи... Уже четвертая! — Такахиро загибает пальцы и хлопает глазами, застыв истуканом, после чего суетится, взмахивает руками. — Обалдеть! Целая история! Оми фыркает и качает головой: ребенок. Что сам к истории принадлежит, не понимает? Почти десять лет в «Экзайл», а будто вчера пришел. Прискакал — с грудой восторга и жажды деятельности. Пожалуй, будь Оми на месте судей — тоже выбрал бы его... Не за умения, не за внешность, а за свет, льющийся изнутри и трогающий самое сердце. Потом Такахиро, видимо, вспоминает, почему вообще состоялось их «знакомство». — Ты станешь мне братом, Тосака-кун? — он говорит настолько серьезно и даже торжественно, будто не про роль, а про реальность. Оми едва не давится, пригвожденный внимательным изучающим взглядом. — Куда денусь. — А на байке кататься умеешь? Сейчас многих собираются отправить в мотошколу, — Такахиро смеется, чисто и озорно, явно воображая это «шествие». — Права, все дела... — Приходилось, — Оми вспоминает роль в «Горячей дороге», ставшей и новым опытом, и долгожданной передышкой. Там его персонаж влипает в колючую бойкую девочку с проблемами, сейчас хуже — старший брат и романтика асфальта и драки. — Вот и славно! Погоняем, а? — Такахиро подмигивает, и Оми чуть лучше понимает, почему все соглашаются на участие в его авантюрах. — Я так соскучился по байку! Раньше со старшей школы каждый день разъезжал. Непередаваемо: кончики пальцев покалывает, сердце колотится, становишься ближе к чему-то первозданному и дикому и буквально захлебываешься от восторга. Когда пришлось пересесть на машину, да еще и в качестве пассажира, долго свыкался. — А я машину люблю больше байка. Чувствую себя защищеннее и увереннее. — Соблюдаешь все-все-все правила и не лихачишь? — Такахиро озорно склоняет голову к плечу, в глазах его пляшут чертенята. — Разумеется, нет, — Оми отчего-то чувствует себя странно довольным, будто лихачество — достижение. Просто приятно не ассоциироваться с «правильным мальчиком». Оми уж точно не такой. — Но всего в меру. — Мера... Хиро-сан часто говорит мне: «Знай меру, Такахиро». Но я не совсем понимаю, что он имеет в виду. Возможно, придет с возрастом. Оми, глядя на сияющего Такахиро, удачно нашедшего себе оправдание, понимает: не придет. Никогда. Но при всей бестактности Такахиро удивительно чуток. Будто улавливает малейшие изменения эмоционального фона собеседника и моментально подстраивается, наверняка даже не осознавая, какой силой влияния и убеждения обладает. — Ну что ж... Пойдем выпьем, Тосака-кун? За знакомство, — Такахиро снова чарует ямочками: такому вообще реально отказать? — Пойдемте, Такахиро-сан, — Оми специально использует кейго в мстительном стремлении, чтобы Такахиро его поправил, хлопнул по плечу: ты что, мы ж братаны, долой вежливость, расслабься! Но Такахиро словно не парит это. Словно привык — за девять-то лет! — быть на особых правах. Ничего, Оми упрям. Мозг, впрочем, уплывает где-то после десятого захода. Оми не понимает, когда успел столько выдуть. Просто Такахиро подливал еще и еще, громко смеялся и сам пил за двоих, абсолютно при этом не пьянея. Закаленность, мать ее... Не стоило и пытаться угнаться. Когда Оми промахивается мимо кружки — понимает: точно пора завязывать. Бар слегка рябится. Очень тянет поссать. Оми, шатаясь, поднимается на середине оживленного чириканья Такахиро. — Ты куда, Тосака-кун? — В туалет, — Оми, держась за стол, жалеет, что до кабинки не тянутся перила. Почему до этого еще никто не додумался? Пользовалось бы дикой популярностью. Но идет Оми на удивление прямо. — Тебе помочь? — Такахиро спрашивает с легкой ехидцой, и не получается сразу изгнать образ: как он подваливает к спине, расстегивает ширинку и достает мягкий член Оми, направляя в писсуар. По спине бегут крупные холодные мурашки. — Спасибо, справлюсь, — Оми достигает кабинки почти успешно — и только там прикладывается лбом к плиткам. К естественной нужде примешивается возбуждение. Хоть дрочи. На ямочки, блядь. Вода немного отрезвляет. Мысли о скорых репетициях помогают отвлечься: не только у «Экзайл» лайв, но и у «Сандайме», группы, принявшей Оми вместе с Рюджи как вокалистов. Четвертый раз на большой сцене с дебюта! Охота, как Такахиро недавно, позагибать пальцы: Оми вполовину меньше в агентстве, чем он. Три года разницы в возрасте — и огромная пропасть во всем остальном. И вдруг эта пропасть стремительно стала сокращаться, пугая и захватывая перспективами. Только Оми не знает: что принесут с собой перемены? Когда Оми возвращается, Такахиро лежит на столе, подложив под подбородок руки, но стоит Оми подойти — вскидывается и с неприкрытым шкодничеством протягивает наполненную доверху кружку. — Будешь? — Домой, — Оми непререкаем и даже суров. — Ка к ты холо ден , Тосака-кун! — Такахиро сцапывает со спинки стула куртку, натягивает медленно, показывая, насколько ему в муку, и незаметно оказывается к задумчивому Оми вплотную. Только что же шуршал на другой стороне стола! — Ужасно холод ен . Сплошной «цун»! Но меня это так заводит. Оми давится воздухом и не хочет переспрашивать, хотя внутри всё сладко схватывается. Да и судя по лукавому взгляду Такахиро — не послышалось. От поцелуя их отделяет ничто. Оми почти ждет — глубокого , со вкусом хмеля и карамелек, которые Такахиро жевал всё собрание. Проект, ради которого всех пригласили, кажется необъятным, сумасшедшим и жутко интересным. Такого раньше точно не было и вряд ли будет: захватывающего кучу сфер, поднимающего многие темы, выводящего каждого главным героем и создателем на пороге чего-то фундаментального. Такахиро отвлекается на телефон и радостно им машет: — Машина приехала! Значит, вызвал... Не Такахиро, а сплошное коварство. Провокатор и сволочь. И с таким вот нужно взаимодействовать. Оми щурится, хмыкает и идет на выход. О ками, дай сил. — Тосака-кун, каким ты видишь Хирото? — Такахиро вертит в пальцах карандаш и водит рукой по разложенным листам . Он затащил Оми в личную гримерку: узкий стол с вытянутым зеркалом, пара стульев, вешалка, в том числе для сумок, и почему-то мольберт. Гримерка маленькая, но чистая и тихая. Оми о такой лишь мечтать. Но кажется странным, что Такахиро, позитивного и тянущегося к людям, вот так отселили от «Экзайл». Может, чтобы не отвлекался? Рабочий настрой точно включился на полную. Хирото — персонаж Оми. Младший из трех легендарных братьев Амамия и при этом им неродной. Такахиро сказал: важнее духовные узы, чем кровные! Сложно с ним спорить. Оми, крайне избирательный в выборе достойных внимания и тем более друзей, меньше чем через полгода считал «Сандайме» семьей. Сойтись при таком опыте с Такахиро — вовсе плевое дело. Да Такахиро и без приглашения подберет ключ к самому хитровыебанному замку и займет место в душе , сделав вид , что всегда тут был. На роль самого старшего брата актера еще не определили, но Хиро-сан уже разослал предложения, от которых вряд ли кто откажется. Однако с учетом сюжета в дораме, начинающей проект, акцент будет на двух братьях. Вот и поручили находить общий язык и продумывать образы. На подготовку — чуть не полгода. Но кажется: они пролетят стремительно. — Ветер в голове, корона на голове, — Оми говорит прямо, не смягчая краски. — Настоящая? Тебе пойдет, — Такахиро тут же зарисовывает: надутый чибик в большой короне. Непонятно: то ли стебется, то ли серьезен. — А мне Масаки видится заботливым и сильным. Не физически. Все трое братьев сильны. Но на него выпало много испытаний, в том числе и капризный младший брат. — Прямо-таки капризный? — Оми откидывается на спинку стула и закидывает ногу на ногу, смотрит свысока. — И ты еще спрашиваешь? — Такахиро разводит руками, указывая сразу на всего Оми. Оми пожимает плечами. — Хирото — язва и остер на язык. — Уж не сомневаюсь, — Такахиро кивает и что-то снова рисует или записывает: с нынешнего ракурса не разобрать. — А если кто говорит гадости про него: врежет не думая. — Именно. — Вопрос: только ли в разговорах Хирото такой... — Такахиро выдерживает паузу и тянет, будто смакуя: — Острый на язык. Оми охота прокашляться. Что за намеки? Хотя Такахиро кажется непробиваемым, даже не косится лукаво. Но атмосфера меняется, сгущается и обволакивает. Хочется найти достойный ответ, чтобы... Чтобы что? Закрыть тему? Сместить акценты? Или усугубить, втянуться в игру? Оми хмурится, сбитый с толку. Мысли кишат. А Такахиро разворачивается к нему и с улыбочкой кладет ладонь на бедро Оми. И ведет к коленке, выглядывающей из дырки в джинсах. — Ну так что? Оми судорожно вздыхает. Жалеет, что зимой решил выпендриться. Вот какого хрена? Такахиро трогает кожу: пальцы у него теплые, немного шершавые. Вспоминается не к месту: Такахиро всегда держит микрофон в левой руке. Нужно будет... как-нибудь... узнать почему. Не сейчас! Оми охота дрыгать ногой и просить... не издеваться? продолжить? Такахиро кружит пальцами по коленке, будто ему просто прикольно, и больше не делает ничего. Оми со стоном думает: это ведь даже не его эрогенная зона... Наконец из горла выдавливается хриплое: — В каком плане? — Всё зависит от тебя, Тосака-кун, — Такахиро отрывается так же внезапно, как начал. Но глаз с коленки не отрывает. — Черт! Прикольные джинсы. Где брал? Оми утыкается лбом в стол. Побиться, что ли, или лучше сразу убиться? Такахиро смотрит на него заинтересованно. Обойдется! Оми не нанимался развлекать второго вокалиста «Экзайл». Звезда! Оми тоже не лыком шит и не на помойке себя нашел. Вдох-выдох, волю на кулак, член держать в штанах, голову поднять. — Я свожу вас в этот магазин, подберете себе по вкусу. — Отлично! — Такахиро сияет и вдруг опускает уголки губ. — Правда, боюсь, мне в таком ходить не разрешат. Если только дома. — Почему это? — сам Оми чего только не таскал: и шорты, и кожаную юбку, и узкие джинсы — и никто ничего ему не сказал за дресс-код. — Сложно объяснить... — Такахиро ведет кистью руки по воздуху, словно ловя образ. — Мне нельзя чересчур оголяться на сцене, иначе Хиро-сан будет мной недоволен. Оми вскидывает брови. Хиро-сан точно не блюститель приличий. В каких только видах он не сиял в клипах и на лайвах, а уж вкупе с позами, походкой и танцем — слюнями изойтись и пару раз кончить. Да, был грешок, Оми признавал. Тут и стыдиться нечего. На такого мужика встанет сам по себе без дополнительных стимулов. Остальной «Экзайл» монашками тоже не назовешь. Каждый выделывался как мог и не мог. И первый вокалист, Ацуши, не исключение. А вот Такахиро правда оставался «запакованным». Максимум — расстегивал верх дутой «каратовской» куртки, надетой на голый торс. — Почему?! — У меня красивые спина и плечи, — Такахиро стягивает через голову свитер, под которым оказывается черная майка, и демонстрирует. У Оми слегка меркнет перед глазами. Спускающиеся с накач а нных плеч татуировки, играющие по ним тени и облегающая крепкую спину майка — единственное, что важно. Что пленит и магнитит. Такахиро томно оборачивается, и это всё, просто — всё. Оми почти дотягивается до кожи, когда Такахиро вздыхает. — Вот поэтому, — и ежится, со вздохом косясь на Оми, пытающегося незаметно поправить член. — Холодно здесь... — Согреть? — Оми выпаливает быстрее, чем соображает. Он сейчас вообще не соображает. Такахиро хлопает глазками — невинное дитя, непричастное ни к одному темному желанию. Ну-ну. — Боюсь, Тосака-кун, это не слишком хорошая идея. — Я хочу, — Оми упрямо приближается вплотную, спрыгнув со стула, ставит руки по обеим сторонам бедер и наклоняется к губам Такахиро. Сомневается лишь на последних миллиметрах. Из-за взгляда — внимательного и сочувствующего. — Я не самый постоянный партнер, Тосака-кун, спроси кого угодно. Ты не первый и не последний, кто ведется, — Такахиро не отшатывается, не отталкивает, говорит спокойно и прямо, выставляя себя чуть не блядью, но в голосе его отчего-то слышится легкая грусть. — А нам еще долго сниматься вместе. Ты очень ревнив, по тебе видно. Не связывайся со мной. Оми стискивает зубы, член готов взорваться, от Такахиро исходят тепло и запах какао. Трезво мыслить банально не получается. Он понимает всё, не дурак, но и отступить не в силах. Не в его правилах — отступать. — Просто трахните меня. Можно жестко, — Оми шепчет, задевая губы Такахиро, трется о пах, только лапать спину и плечи себе не позволяет. Ждет ответной заинтересованности и искры. Была же! Тогда можно ухнуть без памяти. А потом думать, прикидывать, взвешивать приоритеты. — В мозг или задницу? — Такахиро улыбается, и хочется укусить его за нос. — Или в рот? Оми закатывает глаза, хотя от последнего предложения жар льнет к щекам. Стоит попробовать и так... Изводить до сорванных стонов языком Оми умеет, да и за щеку не брезгует брать. Тем более что ебут его за это обычно беспощадно. Определенно хороший план на ближайшее будущее. Аж сводит от желания поскорее воплотить. Но прежде всего — переступить черту. Оми обхватывает ладони Такахиро и укладывает себе на ягодицы. — Так ясно? — Яснее некуда, — Такахиро хмыкает, кажется, до сих пор сомневаясь. — Я не требую вечной любви, — Оми старается, чтобы голос звучал серьезно, и двигает бедрами: уже даже не намек, крик. — А вот от хорошего секса не откажусь. — Ага, это тоже видно, — Такахиро сжимает пальцы на заднице так, что больно даже сквозь джинсы. — Только потом не выкатывай на меня права на собственность, хорошо? Оми рычит и впивается поцелуем. Гладит языком язык. И наконец распускает руки: обводит рельеф плеч, чувствуя твердые перекатывающиеся мышцы, сползает ладонями на широкую спину. Такую хорошо обнимать, когда подбрасывают, прижав к стене. Или на просторной кровати... Насладиться долго ему не дают — разворачивают к столику и рывком стягивают джинсы с боксерами. Воздух холодит, лижет яйца. Такахиро смачно сплевывает на ладонь и растирает по ложбинке между ягодиц. Оми сладко и ликующе мысленно обмирает. Со следующим плевком пальцы погружаются внутрь, безыскусно растягивая. В отражении Такахиро до странного сосредоточен и дико крут: в этой своей майке и с подвеской в виде орла на шее. Оми сжирает его взглядом и подмахивает. Не трепетная девица, переживет легкий дискомфорт. Но Такахиро сплевывает еще и еще, пока не становится ощутимо влажно, и только тогда достает член. Больше среднего, с чуть приподнятой головкой и толстый у основания. При виде него Оми сглатывает и вертит задницей как уличная шлюха. Такахиро проводит на пробу ладонью по всей длине и вгоняет сразу и резко. Изнутри распирает и расходится тягучими волнами. Если просто водить по кругу, можно извести до воя. Такахиро, впрочем, трахает так, что дрожит зеркало и разъезжаются ноги. Натягивает задницу на себя и долбится как перфоратор: вот-вот разорвет живот. Глупости, но мышцы натягиваются тугой струной и сводит. Оми ложится грудью на столик и вцепляется в край пальцами. Давится стонами. На грани боли удовольствие скручивает, прошивает все тело, хлестает по нервам. Охуенно. До переклина мозга. Всезаполняющего экстаза. И расплавленных внутренностей. Вечером Оми пьет с Ган-чаном все еще осоловелый. — У меня был лучший секс в жизни. Грязный, разнузданный и пошлый. Я кончил три раза. — Поздравляю? — Ган-чан тянет пиво лениво и рассеянно. — Пока не с чем. Один раз в гримерке — достижение не из высоких, — Оми хмыкает, считая, конечно, иначе: достижение достойное, но мало его одного. — Только не говори, что переспал с Такахиро, — Ган-чан стукает бокалом и хмурится, словно собираясь прочитать лекцию. — А что с ним не то? — раз Ган-чан такой умный, Оми скрываться не собирается. Ган-чан медлит, явно подбирая слова. — Он очень ветреный и непостоянный в симпатиях. Точнее: он симпатизирует сразу многим одновременно. И при этом никому никогда не врет. А еще у него есть Ацуши. — А у меня Рюджи, и что? — Оми начинает злиться. — Ты не понимаешь... — Ган-чан запинается на полуслове, видно, сообразив, что Оми, не будучи в «Экзайл», несколько не в курсе «внутренней кухни». А на «трайбовских» репетициях и концертах всегда слишком шумно и много народу, себя бы не потерять. — Ацуши — это как константа. Он есть всегда, бессменный вокалист «Экзайл»: и на своеобразном пьедестале, и в жизни Такахиро. Если Ацуши захочет, Такахиро никуда от него не уйдет. Ацуши не хочет лишь потому, что иначе свихнется. Но связывает их далеко не пение в дуэте, а такие глубокие и проросшие корнями в прошлое чувства, что даже вооружись ты топором и бензопилой — не выкорчуешь. — Да что вы заладили? — Оми щерится и выхлебывает разом половину бокала: оседает мягким на языке, и становится чуть легче. — Мне запись в семейном реестре не нужна. Хороший трах, Ган-чан, и всё! Я без претензий на этот счет. Ган-чан вздыхает. — Ты не понимаешь... Впрочем, как знаешь. Все равно, даже предупрежденный, поступишь наперекор. — Вот именно, — Оми довольно кивает и подцепляет с тарелки сушеную рыбку. — М, вкуснотень! Прям то, что надо после насыщенного дня и хорошего секса: качественное пиво и отличная закуска. Ган-чан пожимает плечами и гоняет бокал в ладонях. Оми не слишком любит эту его черту: «соглашусь, но останусь при своем». Сейчас, однако, она его более чем устраивает. К черту бестолковые споры. От жизни нужно брать всё. — Еще пива, пожалуйста! — губы сами собой расплываются в улыбке, настроение зашкаливающе хорошее. Оми задорен и весел, как не был уже довольно давно. И не собирается отказываться от подзаряжающего источника. Не собирается отказываться от Такахиро. — Со «Спейдами» мы будем записывать тему наших персонажей, — Такахиро показывает на телефоне чередой фотки и переписку — атмосфера бунта и отрыва так и льется с экрана. — Как ты относишься к року, Тосака-кун? Вот непрошибаемый. Оми не знает, восхищаться или злиться вечной замороченностью. Такахиро засыпал созданный в лайне чат прикидками и набросками, сотней вариантов диалогов, кучей байкерских штучек: от сленга до способов повязки банданы. В проекте он уже весь с головой. За полгода изведет такими темпами и не заметит. Скоро, небось, начнет бегать к Хиро-сану: «А когда мы начнем съемку?» Оми ни разу не удивится, если из-за него сдвинут график. Вряд ли, конечно: слишком много людей задействовано, состыковать всех в агентстве-то сложно, так еще и приглашенные актеры должны подогнать расписание. Хотя доставать Такахиро умеет. Одним только «Тосака-кун» бесит нереально как. — Неоднозначно. Тяжелый не люблю. Признанную классику слушаю под настроение. Я больше по R&B и хип-хопу. — Значит, это будет новый для тебя опыт? — Такахиро загорается лукавством и интересом. — В смысле? — Оми настораживается. Он не слишком еще думал про песни для франшизы, промоушен альбома «Сандайме» волнует всяко больше. Наверняка придется помотаться по всяким передачам и мероприятиям. Там выступить, тут улыбнуться, здесь толкнуть речь. — Рок! Мы с тобой будем петь рок, — Такахиро разворачивается, оказываясь на стуле задом наперед, и с рычанием изображает езду на байке. — Извини, но с сопливыми балладами и качающим ритмом братья Амамии у меня не ассоциируются. Пленяющая электрогитара, рев баса, оглушающий барабан... Драйв, агрессия и вызов всему миру. Свобода — кричащая и разрывающая сердце. Братья Амамия должны ворваться ярко, а не томно. Байкер — романтик, конечно, но из тех, кого тащит от гонки за солнечным диском, от запаха бензина и кожи, от чувства, что весь мир под колесами байка. Это охуенное чувство, Тосака-кун. Лучше секса. Оми не слишком нравится сравнение. Особенно на фоне прикидок, как бы сесть на колени Такахиро. И высказать ему всё про баллады, свободу и романтику. Перемежая поцелуями. Против драйва после Оми ничего не имеет против. Особенно верхом на члене. — Вы бы не обобщали, Такахиро-сан. У каждого свой уровень и степень удовольствия. — Безусловно, — Такахиро с готовностью кивает. — Но рок для Амамий идеален. Или ты считаешь иначе? Вопрос звучит с уже легким удивлением. Выскажи Оми противоположное мнение — прослывет недалеким упрямцем. А то и вовсе: так и так, решили, что роль тебе не подходит. Хуюшки. — Байкеры и рок — классика. А классику не испортишь. Пусть будет рок. Но один момент... Вы собираетесь петь со мной, Такахиро-сан? — А почему нет? Думаю, из нас выйдет хороший дуэт. Хотя не прочь проверить тебя в караоке, — Такахиро склоняется к самой спинке стула, щурится и выпаливает: — Уже забронировал кабинку на два часа! — Не сомневаюсь, — Оми вздыхает и закатывает глаза. К постановке перед фактом, кажется, надо привыкнуть. В караоке они заказывают закуски и лимонад. Такахиро иногда чуть больше, чем обычно, ребенок. Скачет по кабинке, прокручивает-просматривает каталог песен, проверяет звук у микрофонов. И всё сопровождает воодушевленным: «Круто-круто-круто!» — Тут есть песни и «Экзайл», и «Сандайме», — Такахиро тычет по нужным пунктам, делясь находкой. — Предлагаю «поменяться» репертуаром. Хочу спеть «Hanabi»! А ты что будешь? — Пожалуй... — Оми смотрит на строчки внимательно и жует губы. Попасть впросак совсем неохота. Спеть бы так, чтобы Такахиро слушал, разинув рот... Но выцепив взглядом эту песню, Оми никак не может отказать себе в шалости. — «You`re my sunshine». — Эй, так нечестно, — Такахиро смеется. — Почему из всех песен именно та, слова к которой написал я? — Вы сами ответили на свой вопрос, Такахиро-сан, — Оми зачесывает волосы назад и застывает вполоборота. Медленно подносит микрофон к губам. Впечатление он точно произвел — Такахиро не отрывает от него взгляда. — Включайте. Отворачиваясь к экрану, Оми ждет, что Такахиро потрется членом о его задницу и горячо выдохнет на ухо: «Лучшая песня для меня — твои стоны». Кабинка заперта, стены звукоизолированы, и ближайшие полтора часа их точно никто не побеспокоит. Можно трахаться в свое удовольствие хоть всё отведенное время. Оми не против. Член на фантазии реагирует соответствующе. А вот Такахиро включает песню. — Пой, Тосака-кун, — тон его пропитан чем-то таким — немного властным и тягучим, что по загривку бегут мурашки. Оми боится и очень хочет развернуться. Представляется новое: как Такахиро плюхается на диван, приспускает штаны и, смакуя, неспешно дрочит. На поющего Оми. Первая строчка выходит смазано и хрипло. Но, предвкушая награду, Оми выравнивает дыхание и голос, берет где надо высоко, плавно выводит своеобразное признание: если не в любви, то в нужности. На середине Такахиро присоединяется, насыщает песню ликующим светом, задором и нежностью. Подстраиваться под него получается удивительно легко, не сложнее, чем с Рюджи, словно они уже много раз пели дуэтом. Это шарашит по сознанию настолько, что на проигрыше в конце Оми просто стоит, опустив микрофон. «Йеа, йеа, йеа» допевает один Такахиро. Допевает и хлопает по плечу. — Супер получилось! Закрепим успех на «Hanabi»? — он щелкает пультом, высунув кончик языка. Оми смотрит на него дико — и целует быстрее мысли. Жадным налетом сминает губы. Фиксирует затылок, накрывает ртом рот, как минимум желая сожрать. — Тосака... кун, притормози, — Такахиро отстраняет его твердо и опускает голову, тяжело дыша. А потом косится с моськой «я виноват, но вы меня простите». — Поддался моменту? — Какому, нахуй, моменту? — Оми шипит и дергает глазом. — Я, блядь, хочу тебя. Кейго слетает к чертям — и плевать. Плевать-плевать-плевать. О какой вежливости речь, когда напротив — вишневые припухшие губы, а в штанах — деревянный член? — Но мы же пришли в караоке... — Такахиро действительно — без всяких приколов! — озадачен: брови сведены, глаза распахнуты. — Если бы я планировал тебя трахнуть, то предпочел бы делать это дома. После совместного ужина, скажем. — Такахиро... сан, — Оми вкрадчив лишь для того, чтобы не сорваться на крик, — в гримерке вас ничего не смущало. — Ты напрашивался так, что неловко было отказывать, — Такахиро чешет нос и пожимает плечами, сводя градус охуенности испытанного к нулю. — Заняться сексом с кем и где угодно для меня не проблема. Разрядка, подпитка, обоюдное удовольствие, я понимаю. Но Хиро-сан научил меня искать альтернативы, не поддаваться всему. В противном случае я бы скакал с члена на член. Меня хотят многие, Тосака-кун, я уже говорил. Только секс — не единственное удовольствие в жизни. Между прочим, с тобой я нарушил личное правило, — Такахиро улыбается до чертовых ямочек! Обезоруживает, паскуда. — Какое? — Оми хмур, зол и обижен. — Не петь в караоке дуэтом. Это пошло от перформеров, озабоченно хватающих микрофон и завывающих до рези в ушах. Я очень люблю перформеров, но пускай они занимаются своим делом. Или берут уроки вокала, а потом «хвастаются» умениями. Я категоричен на этот счет, — Такахиро взбрыкивается, будто собака, стряхивающая воду с шерсти. — Не так давно, когда пятерка новичков присоединилась к «Экзайл», я пригласил в караоке Ган-чана и Алана. Решил спеть для них песню. Поздравить с вступлением в новую эпоху. Так Алан схватил микрофон и давай подпевать, жутко фальшивя! Мне чуть плохо не стало и хотелось Алана убить. Я не кровожадный, но это был перебор. Такую песню испортил... Оми не знает: плакать или смеяться. История представляется в красках. Даже собственное неснятое возбуждение несколько меркнет на фоне. И снова — что за тенденция? — злость рассасывается, словно туман под ярким солнцем. — То есть мне чувствовать себя польщенным? — Как хочешь, — Такахиро — бесконечное лукавство — беспечно щедр. — Но повод есть! Звучит так, будто они выиграли Грэмми. Или год продержались на первом месте чарта «Орикон». Оми все-таки срывается на смешок, разрастающийся с каждой секундой, пока не утыкается Такахиро в плечо. Пахнет от того полевыми цветами и талой водой. Запах весны. Пленительный и кружащий голову, толкающий на сумасбродства. Например, забрать себе свет «Экзайл» — смело и дерзко. Оми усмехается, обнимает Такахиро на пробу и стискивает пальцы на кожанке. В глазах щиплет. Что за фигня? Невозможного нет. Это Оми усвоил, выиграв VBA2, просто загадав «хочу» и не отступив от желания ни на секунду. И его взяли — без музыкального образования и толкового опыта. За так подарили статус звезды, дом и семью. Да, времена дебюта были адищем, тренировочный лагерь по сравнению показался легким разогревом. С дрожью вспоминаются настолько загруженные дни, что апатия казалась единственным выходом, чтобы не свихнуться. Вытерпели, выжили. Труды обрушились плодами восторженных воплей, сметаемых с полок дисками, заполненных битком залов. Сначала оглушало, пугало, казалось бредом, потом стало подпиткой, энергией, жизнью. Оми понравилось чувствовать прикованные к себе взгляды, полные желания прикоснуться, соединиться хоть через песню, хоть через фотобук, хоть через брелок на телефон. В такие моменты он чувствовал себя подобным богу. Невозможного — нет. Если Такахиро — солнце, Оми станет луной. — Споем «Hanabi», Тосака-кун? — Такахиро спрашивает и отстраняет мягко, заглядывая в глаза с внимательной добротой. Это уж слишком. — Споем, — Оми соглашается быстро, и Такахиро радостно мурлычит и приплясывает рядом с экраном. Неугомонный. С первых нот захватывает знакомая схватывающ ая сердце мелодия. Оми начинает по памяти — на одной оголенной эмоции, живительно-темной, — и на проигрыше едва не задыхается, хватаясь за кофту. Голос Такахиро вплетается пронзительно-чистым потоком, наполняет красками, дает сил продолжать, исполнить до конца, ранясь словами. Оми проваливается настолько плотно в мотив, что реальности, кажется, не существует. Искры фейерверка прожигают насквозь. И в то же время ярко освещают мир. Песня отражает слишком многое. Оми всё-таки — глупо и громко — ревет. Но ради утешения Такахиро сыпящими поцелуями по лицу, по мокрым от слез щекам, оно, пожалуй, стоит того. Пальцы соскальзывают со спины, когда Такахиро равномерно входит в него. Оми стонет, распластанный. Ноги задраны выше головы, а голова почти сползает с кровати. Такахиро нетороплив: не сколько толкается, сколько кружит. От низа живота расползаются горячие волны, томится, вот-вот, кажется, готовое излиться. Но Такахиро тонко чувствует грань — и не дает провалиться в оргазм: застывает, дует на мокрый лоб, перехватывает под бедрами, усаживаясь на пятки, — и движется иначе, короче и резче. Оми мычит, дергает ногой, подгоняя. Слишком медленный темп, тягучий. Распаляет до предела, а пика достигнуть не получается. Пару раз Оми тянулся к своему члену, и Такахиро даже позволял, только останавливался полностью, даже, кажется, не дышал, распирая членом изнутри. Води не води, стискивай головку и наяривай до боли, толку нет. Наверное, это изощренная месть. Несколько дней Оми занимался соблазнением. Раз у Такахиро своеобразный заклин, следовало сменить стратегию. Провоцировать Оми умел… Оголял плечи и носил облегающие джинсы с гигантскими дырами, начинал ходить размашисто и покачивая бедрами, на десерт ел бананы и эклеры, смакуя, вымазываясь и слизывая языком остатки под темным внимательным взглядом. А потом, прикрываясь встречами с «Сандайме», сбегал и в красках в следующий раз рассказывал об этих встречах, приколах, выступлениях, как Рюджи следит за горлом и поет сладко, насколько Ган-чан напоминает неземное создание, какой Элли славный парень, согласный на любой кипиш. На самом деле Оми особо не старался: забил, например, на щеголяние в одном полотенчике после душа. Слишком толсто. Но в конце концов Такахиро припер его к стене с ласковым и певучим: «Куда собрался, Тосака-чан?» Если бы не согласованная работа над демо, были все шансы быть выебанным до звездочек в глазах. К сожалению, задержка даже в полчаса не прокатила бы, и пришлось закусывать губу и давать обещание, горячее даже на пробу: «Завтра делайте со мной что хотите». Такахиро... и... делал! Оми почти скулит, когда Такахиро тянет его на себя и усаживает на колени. Сминает, облапав, задницу, пропихивает пальцы в дополнение к своему члену, отчего накрывает не просто заполненностью, а моментом перед взрывом: чудится, сам воздух искрит. Мышцы напрягаются, недовольные лишним вторжением, но Такахиро оглаживает изнутри нежно, массирует стенки, целует до одурения, до вспухших губ и покачивается неспешно, словно на больших качелях. Хочется прикрыть глаза и наслаждаться мигом. Будь у Такахиро два члена — Оми и тогда не противился бы. И игрушки вполне себе тема. Да хоть тентакли. Лишь бы было настолько хорошо. Бесконечное чувство покоя. Но так и уснуть недолго! Оми приподнимается, держась за плечи Такахиро, опускается, принимая член целиком , — и елозит. — Давай чуть порезче. Такахиро усмехается шально и подбрасывает Оми, разведя его ягодицы в стороны, буквально насаживает на член, с каждым новым толчком проникая будто дальше, и дальше, и дальше... Мотает словно ветер. В животе скачет огненным попрыгунчиком. Оми сжимается вокруг члена и подается назад, откидываясь на руки. С рыком Такахиро роняет его. Угол смещается, головка проезжается по простате, и Оми стонет в голос. Впивается пальцами в мокрую спину Такахиро. Кровать шатает так, что она норовит развалиться. Оми кончает, когда Такахиро, изогнувшись, впивается в шею и прижимает животом член к животу. И вдалбливается неугомонно и бешено. Успевает перевернуть Оми на бок, а затем и задницей кверху, просто раскатывая в хлам по простыням. Кончает Такахиро Оми на бедро, размазывая сперму и дразня воспаленный анус пальцами и головкой. Каждая клеточка кожи Оми отзывчива и горит так сильно, что от одних поцелуев по телу с финальным припаданием к ямочкам на пояснице Оми кончает еще раз. И вывернув шею, расфокусировано смотрит на Такахиро с испачканным спермой подбородком. Выглядит блядски настолько, что Оми едва сдерживается, чтобы не заскулить. Не потребовать очередного захода. После душа, наверное, реально. Но сил не хватает даже на то, чтобы сменить позу. — Тосака-чан, все хорошо? — Такахиро склоняется над ним, сияющий и довольный. — Зашибись... — Оми хрипит несмазанной дверью. — Сорвал голос? — Такахиро хихикает: в нем ни капли раскаяния. — Трудно будет выступать. Оми нащупывает трусы и швыряет в него — Такахиро ловко ловит. И — ну охуеть можно — нюхает, шумно втягивая воздух. Оми закатывает глаза и утыкается в сгиб руки. Почему делает Такахиро, а стыдно ему?! — Иди ты. — Куда? — Такахиро трется носом и щекой о шею, настойчиво, пока Оми не зыркает зло. — Так куда, Тосака-чан? — На кухню. Налей мне воды. Молоко тоже можно, если есть , — в горле першит, — Оми морщится с досадой. — Блядь, Такахиро... — М? — уже поднявшийся с кровати Такахиро оборачивается — обнаженного его смело можно ставить на обложку гей-порно журнала. — Ничего, — Оми показательно отворачивается, раскидывая по кровати конечности. Задница слегка пульсирует. Мышцы ноют как после ударной тренировки. Пожалуй, стоит побеспокоится не только о том, как завтра петь, а вообще передвигаться. — Ложку сахара закинь. Такахиро с хмыканьем удаляется. Оми всё-таки косится: с задницы вид тоже люто хорош. — Про лучший секс в жизни в прошлый раз я погорячился, — Оми отфыркивает пену и любит почти весь мир. Ган-чан вздыхает в бокал и жмет плечами. Ну и пускай завидует молча. Он-то так не кувыркается, небось. Зубрит какой-то сценарий — Оми видел в сумке книженцию в яркой обложке. Да и возгласы, пасы руками и мгновенная смена выражения лица во время перерывов вряд ли иначе объяснимы. Не сошел же Ган-чан с ума. Хотя, Оми знал, хранил за милой мордашкой много тьмы. Надо было Элли звать выпить: тот бы ржал, конечно, краснел, отмахиваясь «не в таких же подробностях, Оми!», но искренне за Оми радовался бы. Точно, на очередных выходных стоит затащит в бар Элли. Давно они не трындели. А обсудить накопилась уйма всего: проект, путь к дебюту Элли, насыщенную личную жизнь... Булочка и зажигалочка Элли сдобрит всё долей шуточек, незлобной иронией и вредными советами. Вспоминая всегда их посиделки, Оми неизменно находит повод для улыбки. Одно удачно сказанное слово делает день ярче. Периодами с Ган-чаном тоже получались интересные беседы за книги, фильмы и музыку. Рассуждения его приводили Оми в восторг. Тут и кругозор, и закапывание в матчасть, и крайне глубокое видение смысла и проблематики. Порой тянуло записывать на диктофон, переслушивать самому и давать послушать очередному идиоту. Вот — образованность и эрудиция! Внимайте и трепещите. При особо острой волнующей теме Ган-чан говорил-говорил-говорил без умолку. Оми не замечал тогда, как летит время, впитывая чужие размышления и изредка поддакивая. Без диспутов, впрочем, не обходилось. Ган-чан очень давил и рьяно отстаивал свое мнение — Оми возбужденно искал пути переубеждения. Ни разу не получилось. Но лишь распаляло сильнее. Оми пытался понять Ган-чана, стать ему, возможно, ближе, только Ган-чан и спустя пять лет после дебюта сохранял дистанцию, оставался закрыт. Проще голову разбить, чем этот «сейф» вскрыть. Просто Оми не привык отступать. И откровения насчет Такахиро — поддевка с целью вытащить скрытое. Отвращение, осуждение, крик, даже пощечина — всё лучше отстраненного раздражения. Вежливый мальчик Ган-чан никогда не «терял лица». Хотя веселиться и отрываться умел и обожал крамп, грубый уличный стиль. На этом фоне становилось еще интереснее, что же он прячет внутри, каких демонов и чудовищ. По позвоночнику бежали ледяные мурашки от мысли-желания: узнать Ган-чана во всей полноте. Пусть даже это станет последним, что Оми увидит в жизни. — Ничего не хочешь сказать? — Хочу сказать тост, — Ган-чан перехватывает бокал и поднимает. — Будь счастлив с Такахиро, Оми, и не разочаруйся в конце концов. Оми хмурится: звучит так себе. Будто Оми из тех ничего не смыслящих идиотов, не замечающих ничего дальше собственного носа. — Поясни. — Я всё сказал в прошлый раз, — Ган-чан, не дождавшись чоканья, отпивает пиво. — Пока Такахиро с тобой, всё хорошо. Но ты не единственный мембер в агентстве, Оми. — Да вы заебали. Появится кто на горизонте — разберемся. Я тоже не образец морали, если на то пошло. И понимаю, что порой от соблазна удержаться крайне сложно. — Разберемся? Ты про себя с Такахиро? — Ган-чан вскидывает брови и, хмыкнув, хрустит шеей. — На массаж записаться, что ли? — А в чем проблема? — Оми стискивает пальцы на бокале так, что на нем конденсатом отпечатываются вытянутые овалы. Если Элли способен одним словом приободрить, то Ган-чан — выбесить. — Предлагаешь не обсуждать? Закрыть глаза? Может, еще за ручку отвести и свечку подержать?! — Ты уже влип, Оми. Влип в Такахиро, — у Ган-чана пугающая острая улыбка и зеркальный взгляд. С таким видом ловят с поличным, зачитывают приговор, спускают курок. Оми елозит по стулу и пытается унять разбушевавшееся сердце. Да что за лажа? В чем Оми попрекать? Все взрослые люди. Все всё понимают. Почему же чувство, будто Оми застрял на одном уровне и никак не может продвинуться дальше? Только вот к играм обычно бывают туториалы и подсказки, а здесь — ебись сам как хочешь. Становится зябко и неуютно. Ган-чан уходит раньше, больше ничего не добавив, лишь попрощавшись. От сухого: «До свидания, Оми-кун» сводит зубы. Оми выпивает еще два бокала — как в пустоту. И горчит. И закуска жуется безвкусно. Полный отстой! Гребаный испорченный вечер. Выйдя из бара, Оми хочет набрать Элли, успокоиться от его грудного смеха, но натыкается на сообщение от Такахиро: «Устал как собака. Нуждаюсь в ласке. До завтра, Тосака-чан». Оми застывает посреди автостоянки и глупо улыбается в постепенно гаснущий экран. «Оживляя», пишет в ответ: «Спокойной ночи, онии-чан». И тут же получае т в обратку груду восторгов и сердечек. Сработало! Оми доволен и выходкой, и реакцией. Главное, не баловать слишком часто. А то еще привыкнет. Оказывается, Такахиро собирается сниматься в той же дораме, где и Ган-чан. И не только: Кейджи, Масаясу, Свей, Аояги, Тайки в касте. Ударная артиллерия. — Про это говорилось на общем собрании, — Такахиро тянет лапшу, из-за чего выходит с прихлюпыванием, и на подбородке оседают жир и бульон. Хочется стереть их. Пробежаться языком, цапая нижнюю губу. Открыто нельзя, но всегда можно воплотить фантазии после. Они выбрались на обед в довольно симпатичное место: каждый столик находится в своем закутке, оранжевый свет создает уют, порции большие и вкусные. А еще ноги Такахиро задевают ноги Оми. Прячется в этом что-то... домашнее. — Не помню такого, — Оми бычится. Если планируется масштабный проект, нахуя мутить что-то еще? Лучше бы начали раньше съемки... Делить с кем-то и реже видеть Такахиро не слишком радует. — Ну, новостями огорошили по макушку, не мудрено. Зато теперь можешь предвкушать. Сюжет — класс! Тебе понравится. Переплетение прошлого и настоящего, многих событий и судеб. Исправление ошибок. Важность дружбы. Поиск себя и своего места в жизни. Вечные темы! — Такахиро водит палочками в бульоне, прищуривая глаза, от которых лучиками расходятся морщинки, будто вспоминает что-то хорошее. — У меня на попечении будет маленькая девочка, представляешь? Уже жду не дождусь встречи с ней. — Маленькая девочка? — Да. За ней охотится секта, чтобы совершить древний дикий ритуал. А мы, то есть банда «Who are you?», будем этому препятствовать. Who are you? Кто ты, Тосака? — Такахиро вдруг выставляет палец вперед, едва не снося еду. Оми не доносит курицу до рта, тушуясь от вопроса. На ум лезет всякая пошлость: «кот, который гуляет сам по себе», «луна», «твой младший брат». Всё не то. Такахиро лыбится. — Не знаешь, как отвечать, да? Я — это я! Круто, правда? Коротко и ясно. — Странно. Что кроется за этим «я»? — Оми начинает медленно жевать, давая себе паузу. — Ну, весь ты, — Такахиро обводит его руками, — со всеми сильными и слабыми сторонами, закидонами и пунктиками, углами и демонами, с огромной трепетной и живой душой. — Прям дикий микс. — Еще какой! — в глазах Такахиро загораются шальные угольки. — Ты был в школе янки, Тосака? Хотя вряд ли. Янки подобными вопросами не задаются. — А? — Оми вскидывается, до крайности возмущенный. Что еще за критерии? Видал он этих мальчиков-хулиганов: праздно шатающееся хамло, видящее себя на вершине мира. И огрызающееся на мало-мальское замечание. Оми вводили в ступор дерзость старшим — хотя иногда и самому очень хотелось сострить и съязвить, — и наплевательство на правила. Делать то, что хочется, замечательно и прекрасно, но при этом не доставляй дискомфорта другим. Или связывайся с теми, кто равен тебе по силе и статусу. Оми до сих пор ненавидел ублюдков, решивших поиграть с его сумкой в футбол, улюлюкая и дразнясь. Хорошо, вовремя подоспели ребята из футбольного клуба. Сумка в целом осталась жива, но модную застежку содрали с мясом. До выпуска Оми обливал презрением кучку шпаны. И держался вратаря, со спокойным лицом ловящего даже крученый мяч со штрафной линии. — Янки — это те, кто вкусили свободу, научились бороться за свои ценности и подниматься даже после сотни ударов. Где-то Оми это уже слышал. Не от Акиры ли?.. — Янки — они вроде бельма на обществе, но на самом деле все хотят такими быть. Независимыми, яркими и пробивными. — Да неужели? — Разве ты не такой, Тосака? Мечтающий поразить мир. — Я не янки и никогда им не был, — Оми с шумом допивает бульон и громко стучит плошкой об стол. — Ошибаешься, — Такахиро вкрадчиво шепчет, наклоняясь вперед. — Бросив вызов и достойно на него ответив, ты стал подобен янки. Я не только про вступление в агентство, ты по жизни не любишь проигрывать, стремишься всегда получать желаемое, — Такахиро прикрывает глаза и из-под ресниц глядит настолько томно-дразняще, что Оми бросает в жар. А в следующий миг Такахиро уже трясет Оми за плечи и улыбается.— Дух янки в тебе очень даже проявляется! — Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться, — Оми язвит и пакостно стряхивает руки Такахиро с плеч, поводит ими и отворачивается. — Вау, — Такахиро выдыхает и оказывается очень близко — звякает посуда, шуршит одежда, теплое дыхание касается щеки. — Какой у тебя профиль, Оми... Оми как током шарашит. На затылке волосы встают дыбом. По телу прокатывается сладкая судорога. Сердце пропускает удар. Оми поворачивает голову медленно — и натыкается на мягкие губы. Хочется выть. Целоваться до помрачения. И трахаться. Такахиро мажет по губам тягуче и отстраняется. Виновато трет под носом. Вечер у него занят: «Акира-сан пригласил! Разве я мог отказать?» А меньше чем через час — репетиция у Оми. Даже если рвануть немедленно, удовольствие получится сомнительным и слишком стремительным. Против быстрого злого секса Оми не возражает, но Такахиро вообще не взвинчен. Если только поменяться ролями... Когда мысль расцветает пленительными красками, приносят десерт и чай. И Такахиро, зараза, вцепляется в парфе, будто год не ел! — Обожаю парфе! В школьные годы на подобное лакомство нужно было месяца два копить, зато смаковал буквально каждую ложку! А сейчас пошел и купил, но тогда теряется вкус. Поэтому стараюсь себя ограничивать. — Как завещал Хиро-сан? Такахиро кивает, ничуть, кажется, не задетый, и вдруг машет ложкой. — Кстати! На день рождения в выпускном классе мне притащили целый торт-парфе! Я умудрился заболеть, сидел с соплями и кашлем, а тут такая радость! Еще и на стекло мне пожелания лепили, — Такахиро смеется звонким колокольчиком. — Балансировали на табуретке поверх стремянки и зеркально канджи писали, дураки такие. Орали! Руками махали, чирлидеры недоделанные. Удивительно, как никто не грохнулся и ничего себе не сломал. — А жаль, — Оми вертит ложкой, превращая десерт в непонятное месиво. — Вообще янки — настоящие друзья. Кто стоял с тобой спина к спине, кто курил с тобой одну сигарету на двоих окровавленными губами, кто заклеивал тебе разбитые кулаки, а потом первым же о них стукал в приветствии, через минуту округляя рот и прося прощения... Такой человек не предаст никогда, — солнце чертит по Такахиро полосы, фиолетовые тени заостряют черты, и волосы кажутся огненными. Представляется, как он мчит на байке, а потом спрыгивает с него и укладывает сотню. Всё, о чём Такахиро говорит, зримо. — Глупости, — Оми находит тысячу поводов для ревности и готов спорить из одного принципа. — Ни в ком нельзя быть уверенным до конца. — Но если не доверять никому, ес ть ли смысл вообще жить? Будешь ли ты счастлив? — А что такое счастье? — Оми надеется вопросом подкосить, только Такахиро отвечает быстро и легко. — Жить в согласии с собой и миром вокруг. — Но если то, чего хочешь, ускользает? — Пробуй в другой раз и насладись втройне, — Такахиро втягивает клубнику губами и подцепляет языком. Зараза... Убить его мало. — Как с тем же парфе: каждый день покупать — опостылеет, зато лишний раз не купить — сделать еще желаннее. — Всё-то у вас просто... — А зачем усложнять? — Такахиро собирает остатки и облизывает ложечку. — И карате, и каллиграфия научили меня: чем проще и естественнее, тем лучше. Оно тебя, ну, должно изнутри наполнять. Ты же не думаешь, как дышать или как бьется сердце, как растут деревья и появляются на них плоды. Это довольн о сложные механизмы, но мы принимаем их без инструкций по эксплуатации. Так и во всём остальном. Когда получается само — ты достиг совершенства. — Разве это не означает глубинного проникновения в суть? — Означает. Но надо принимать целиком, как есть, без всяких уступок. Не так , что «когда Оми делает , о чем его просят , — он милый, а когда выеживается — закопать охота», — Такахиро явно пародирует Наото, и Оми сощуривается. — Мне вот нравится, что ты как ежик и чуть что выставляешь иголки. Это будоражит. — Да вы извращенец, Такахиро-сан. — Что есть, то есть, — Такахиро улыбается и смотрит на часы. — Так, Тосака-чан, тебе пора бежать. Как всегда: стоит разговору стать томным — и случается какой-то облом. Оми запрокидывает голову и хрустит шеей. — Не хочу... — Давай-давай, — Такахиро подскакивает, оказывается позади Оми и наклоняет стул на себя: так, что Оми пялится в хитрую мордочку. — Придумаю для тебя награду. — У вас съемки дорамы, не забыли? — Что за похоронный тон? Все равно будем переписываться и созваниваться. И видеться — я же не на другой край света уезжаю, — Такахиро стул отпускает и протягивает Оми руку. — Что скажешь, Тосака-чан? — Зовите меня Оми. Хотя бы наедине, — Оми обхватывает предплечье Такахиро и тянет на себя. Такахиро склоняется с коротким «ой» — и сталкивается с о взглядом Оми своим. Теплым, с искорками и чертенятами, будто чашка крепкого эспрессо ясным утром. Невыносимо хочется его поцеловать. Оми прикусывает щеку изнутри, сдерживаясь. — Согласны? — Я бы придумал награду поинтереснее. Но хорошо, буду стараться, Оми-чан. Оми его почти ненавидит — отталкивая, поднимаясь рывком и натягивая пальто под сдержанные и всё равно прорывающиеся смешки. Подлюка, пакостник и извращенец. Взбаламученные входные занавески позволяют выпустить пар. Оми лишь самую каплю кривится, когда, расплатившись, Такахиро выскакивает следом и ловит за край пальто у распахнутой дверцы такси. А потом заваливает в салон с крепким головокружащим поцелуем. И через секунду испаряется, оставив волны возбуждения и жаркий шепот: «Я позвоню, Оми». Пока водитель молча везет к месту назначения, Оми прикрывает глаза ладонью и бьется об обивку сиденья головой. Из груди рвется нечто истеричное: не то смех, не то всхлипы. Почти ненавидит! Но больше, пожалуй, любит... Проходит несколько недель, прежде чем с подозрительно милой улыбочкой Такахиро приглашает Оми в спортзал, и специально, точно-точно специально занимается топлес и в шортах. От того, как двигаются мышцы под кожей, можно кончить. Ярко очерченные кубики на прессе после охота облизать. Оми налегает на тренажер, не желая отставать. Затягивает на груди датчик сердечного ритма. Пьет воду так, чтобы стекала по подбородку. Начинается игра «кто кого доведет». С учетом редких встреч вообще кощунство тратить время на тренажерку, однако результат стоит жертв и терпения. Хотя колом вставший член в штанах несколько мешает крутить педали и скручиваться на мате: от неосторожных движений прошивает сладкой истомой. Воображение искрит. Минет в душевой, секс в раздевалке, поцелуи по дороге и полный разврат у кого-нибудь из них дома... Еще чуть подождать — и забрать всё без остатка. Оми мысленно бьет себя по рукам, чтобы не начать дрочить, и закусывает губу, чтобы не стонать. Пока роскошное тело вне доступа: смотри, но не трогай. Это раздражает и будоражит. А вот тренера Такахиро, явно новенького, старательного и дерзкого, Оми готов убить. И заранее всех тех, кто тоже будет Такахиро ощупывать взглядом. Ладонь на пояснице — вовсе ни в какие ворота! Еще бы в тесный контакт вступил... Тренер, будто услышав, обхватывает за бока и прижимается на миг: «Ровнее! Держать позу». Оми не замечает, как оказывается рядом мрачной тучей, готовой разразиться громом. Хочется рычать: «Моё!» Оставить на Такахиро тысячу и одну метку. Запереть в квартире, выпуская только под личным контролем. Раньше Оми не понимал, как можно сажать человека на поводок. А сейчас бы с удовольствием подобрал — из хорошей кожи и со стразиками. В сознании явно произошел переклин. — Что-то подсказать? — тренер уставился на Оми недоуменно. Ага, какого хуя вы позволяете себе лишнее, например. Оми стискивает челюсти и медленно выдыхает. Изображает, что устал и милую улыбку. — Да, я не совсем уверен, правильно ли выставил нагрузку. Колени, кажется, готовы рассыпаться. — Одну минуту, — тренер сверяется с темпом Такахиро, выполняющего упражнение «Мельница» — ноги широко расставлены, ткань шорт натянулась на заднице, сплошной соблазн , — и довольно кивает, давая наставление «продолжать в том же духе». После чего поворачивается к Оми. — Давайте посмотрим. Оми набрехал, конечно, но, воспользовавшись запинкой тренера, крутит счетчик не глядя. — Ничего себе. С такими параметрами у вас должны быть мышцы из титана. Точно не повредили связки? Задерите, пожалуйста, штанину. Оми охотно задирает. В зеркало, перед которым занимается Такахиро, отлично всё видно. А Такахиро как раз перешел к растяжке, перекатываясь с ноги на ногу плавной волной. Ярко представляется: облапать, положить длиннющие ноги себе на плечи и выебать от души. Оми не сдерживает судорожный выдох и переминается — в штанах снова колом. Тренер удивленно и заинтересованно на него косится и щупает провокационно, нежнее и дольше. Оми прищуривается. Многовато чести. Сухие чуткие пальцы еще пробегаются по нежной коже подколенной ямки, вызывая мурашки, прежде чем Оми ставит на место. — Вы закончили осмотр? Тренер поднимает обе ладони вверх и ухмыляется, козел. — Удивительно, но всё в порядке. А вот другая... мышца явно нуждается в уходе. Он нагло тянется к паху, и Оми в последний момент увиливает и садится на велотренажер. На миг темнеет перед глазами и звенит в ушах. Отстой! Еле хватает выдержки не двинуть бедрами. Мысль трахнуть Такахиро прямо в зале уже не кажется дикой. Тем более Такахиро вывернул шею и уставился темным голодным взглядом. Ну что ж, не одному Оми страдать. Цифры на экранах расплываются, раза с пятого только удается сфокусироваться. — Я не против тройничка, — горячий шепот ударяет по слуху и сознанию. — Лучше... выполняйте свою работу, тренер, — Оми улыбается шально, лоб взмок, на штанах выступила смазка, но отступать всё ещё не в его правилах. Педали крутятся с трудом, будто к каждой привязали по пудовой гире, и тренер испуганно таращится. Точно, сбитые параметры... Ступни жжет. Оми останавливается, морщась, выставляет нужную цифру и упрямо крутит снова. Как если бы он выступал на эстафете за честь страны, за поцелуй, мать ее, принцессы. — Закругляйся, Оми, — Такахиро, кажется, готов завалить Оми на тренажере: он подходит крадучись и ведет по напряженной вытянутой ноге вниз. — Ты хорошо позанимался. Оми прокусывает губу. Похер вообще на всё. Особенно когда ладонь Такахиро начинает ползти обратно вверх. — Прошу прощения, я всё понимаю, но, может, вы будете так добры уединиться? — тренер прокашливается и стоит, уперев руки в бока. — Через полчаса групповая тренировка, вот-вот начнут стекаться ученики. Если хотите украсить горячими фото желтую прессу, пожалуйста, оставайтесь. Но если нет — лучше вам удалиться. Оми распластывается по рулю. А ведь предлагал тройничок. Как переменчивы люди и обстоятельства. — Такахиро-сан, нам здесь не рады. Сменим дислокацию? Такахиро быстро кивает и облизывается. Оми, слезая, мстительно на него заваливается, облапывает твердые блестящие от пота мышцы и трется о бедро. Языком ввинчивается в ухо. — Дотерпите до дома? Или завалимся в лав-отель неподалеку? Оми с содроганием представляет, какие заголовки при втором раскладе ждут их наутро. Однако не может не подразнить. Раскаленная до предела обстановка шепчет. Такахиро косится с восторженным ужасом. А потом тянет с ехидством: — Я бы выбрал лав-отель, только это лишит удовольствия приставаний в машине. Мне нравится некоторая пикантность подобного рода. Минет на скорости я тоже практиковал. Кажется, мы заехали тогда в кювет, впрочем, это мало нас волновало. Оми готов кусаться. И всеми доступными и недоступными средствами жаждет стереть из памяти Такахиро прочих партнеров. Затмить их. Сделать блеклыми тенями. — Минет на скорости? Не сомневаюсь в ваших умениях. И не откажусь. — А кто сказал, что его делал я? — Такахиро озорно сверкает затопленными зрачком глазами и обводит губы Оми большим пальцем. Сознание немедленно погружается в черную дыру — в которой Оми, кажется, кончил. А когда «включается», Такахиро, судя по отдаленному смеху, уже в раздевалке, и первые пташки из группы пристраиваются для разминки. — Представляешь, фанат! — Такахиро, едва прикрытый полотенцем, улыбается ворвавшемуся ураганом Оми как ни в чем не бывало. Если он в таком виде любезничал и подтрунивал... Оми рычит и зажимает Такахиро в душе, полностью отдаваясь ощущениям. И совсем немного умеряет пыл. Дорога пролетает стремительно-томительно. От греха Оми садится на место рядом с водителем, а Такахиро, гаденыш, устраивает в зеркало заднего вида шоу «я очень проголодался». А что из еды сосиска в тесте и данго — простое совпадение, не более. На памяти Оми никто не ел настолько эротично. Дома, наконец, появляется возможность отыграться. — Хочу наоборот, — Оми шепчет привычно нависшему над ним Такахиро — отчего-то внутри обмирая. Менять позиции Оми любил, но когда ебали хорошо — расслаблялся и получал удовольствие. Зачем трогать то, что хорошо работает? Такахиро, впрочем, явно не против: откидывается на спину и раскрывается полностью. Ласкает себя пальцами. Оми застилает глаза оранжевая пелена. Он наваливается сверху, ощупью раскатывает презерватив и вставляет одним плавным движением. Такахиро лишь охает, подкладывает под поясницу подушку и обвивает руками-ногами. Стенки сжимают член охуительно. При каждом толчке Такахиро упоительно стонет. Оми хватает жалких пары минут. Будто после продолжительных ласк завершающим сладким аккордом. Такахиро удивленно моргает и смеется, гад! — Какой ты скорострел, Оми-чан. Щеки опаляет жаром гребаного стыда. Оми стискивает простыню, норовя разорвать. Никогда такого не было! Если только в сопливом подростковом возрасте, когда и после сна, и после тренировки обнаруживал заляпанные трусы. Обжиманий тогда хватало с лихвой. Но с тех пор Оми немножко в два раза повзрослел! — Я, конечно, польщен, но тоже хочу свою долю, — Такахиро подмигивает лукаво. Выворачивается змеюкой под Оми и утыкается носом в пах, а членом — в подбородок. Шумно втягивает воздух и причмокивает. — Прям пармезан. Оми всерьез размышляет о кляпе для Такахиро, когда тот с невообразимой пошлостью лижет от мошонки к анусу. Дразнит дырочку и скользит обратно. Щекочет яйца — и снова ведет влажную полосу. Член вздымается колом, презерватив неприятно липнет, и Оми стягивает его, скамкивает и выбрасывает. Подается бедрами назад, мечтая, чтобы член очутился в плену рта Такахиро. Такахиро так просто не поддается. Член его вообще будто не интересует. Он раздвигает ягодицы Оми и дует на анус. Смачно сплевывает, растирая большими пальцами, проникая внутрь и дразнясь языком. Присасывается пиявкой и творит нечто совсем невообразимое. Оми стонет как последняя блядь и падает лицом на пах Такахиро. Член Такахиро весь мокрый от смазки — Оми собирает ее и скользит к соблазнительной заднице. Входит легко и толкается сразу тремя пальцами. Такахиро одобрительно задницей подмахивает. И прилегает плотно губами к чувствительной коже, ввинчивается языком внутрь и с пошлым хлюпаньем отпускает. Когда Оми близок к очередной разрядке, Такахиро сжимает его член у основания. А потом умудряется еще раз вывернуться и оседлать бедра Оми. И насаживается как сумасшедший. Стоны его грудные и раскатистые, словно гром. Молнии перед глазами сверкают тоже. — Ты снова ошибся и лучший секс у тебя был сегодня? — Да, — Оми с трудом соображает, как так получилось, что они снова с Ган-чаном в баре пьют. Должен был быть Элли. Оми думал про Элли и писал, кажется, Элли. Но в баре сидит с Ган-чаном. Ган-чан, конечно, не стремится ничего объяснять. Однако и недовольным не выглядит. Наоборот, каким-то расслабленным даже и благодарным. Тянет пиво, щурясь. Словно нуждался в вылазке в бар, а времени не находилось. — Я выжат вообще весь. — Не сомневаюсь, — Ган-чан фыркает — и Оми уже откровенно беспокоится, все ли с ним в порядке. Может, инопланетяне похитили и подбросили копию? Хотя нафиг инопланетянам сдался Ган-чан, пусть тот ими и грезит. Ган-чан явно красивее и умнее любой внеземной формы жизни. Обзавидуются же. — Мы давно здесь? — Оми косится на свое нетронутое пиво и на штаны... явно не из его гардероба. Мозг отказывается соображать совсем. Не подбрасывает даже ответ, ушел Такахиро или остался. И если второе, то как дал Оми уйти? Оми бы сам вцепился всеми конечностями. Если бы фиксировал реальность. — Время — понятие относительное. И смотря с чем сравнивать. Например, в тот раз когда... — Ган-чан! — Я пью третий бокал, — Ган-чан приподнимает уголки губ и пиво. — Я всё это время молчал? — Оми трет висок, пытаясь воскресить память. В голове блаженно пусто и звонко. — Не совсем. Но высокоинтеллектуальными я твои речи не назову. В основном фигурировало слово «охуеть». Оми кажется: Ган-чан не договаривает. Уж больно хитроебистый у того вид. Словно набрал компромата на десять лет вперед. Оми бы не удивился. После кувырканий в постели не применять к Такахиро «блядский», «обалденный», «просто зверь!», восхищаясь умениями вперемешку с жалобами, кажется нереальным. А если припомнить издевательства в тренажерном зале... Целая поэма должна была сложиться. С Ган-чаном сложно то, что по секрету всему свету он не разболтает, зато в самый неподходящий момент припомнит. Тихим шепотом: «Я тебе не Такахиро, чтобы в попу дуть». Оми заранее тянет выть. — Просветился? — Оми хмурится: раз бежать некуда, стоит атаковать. — Насчет чего? — Ган-чан собирает пену с верхней губы, скосив глаза к носу. Прикидывается дурачком, ну-ну. — Насчет моего лучшего секса в жизни. — Ты хочешь об этом поговорить? — Ган-чан насмешливо вскидывает бровь — придушить охота! — Не хочу, — Оми опускает подбородок на сложенные руки и вздыхает. — Хотя было охуеть. — Это я уже слышал, — Ган-чан смакует пиво и куда-то туда же, в бокал, говорит удивительно нейтральным тоном: — С Такахиро-саном... редко бывает по-другому. — А тебе откуда знать? — Оми вскидывается и ощеривается тут же. Ган-чан мотает головой. — Я с ним не спал. Хотя не буду врать, что Такахиро-сан не предлагал. Вернее... Такахиро-сан любит пофлиртовать, походить по грани, позаигрывать. Мы сейчас снимаемся в одной дораме... — Я в курсе. — Так вот. Такахиро-сан очень комфортит. Окутывает теплым светом. Даже когда стебется, на самом деле помогает отвлечься. С ним забываешь, как летит время, и любые проблемы кажутся разрешимыми. Поэтому я понимаю, о чем ты. Оми теряется в эмоциях: вроде есть повод успокоиться, но откровение Ган-чана напрягает. Если уж Ган-чан пал под чары Такахиро, то насчет остальных вообще сомневаться не приходится. Представляется с коробящей ясностью, как Такахиро беспечно болтает с другими, улыбается другим, обнимает да даже просто трогает других! И захотелось немедленно разбить бокал о стену. Забрезжил смутный образ чего-то подобного — разлетающиеся осколки, усеявшие почему-то раковину. Злость, что Оми не мог их все собрать. Обида и горечь. Странное сочетание после бурного секса. — И многих он так... комфортит? — слово Оми не нравится. Слишком веет от него близким взаимодействием. Будь воля Оми — Такахиро общался бы исключительно по мессенджерам, а лучше жестами, а лучше вообще нет. — Всех, кто в этом нуждается, — Ган-чан отвлекается на телефон и улыбается подозрительно. — Он очень добрый, и к нему добры в ответ. — Придерживаетесь семейной атмосферы на съемочной площадке? — Оми передергивает плечами и свербит Ган-чана взглядом. Слишком спокойный. Сейчас особенно тянет всковырнуть его да посильнее. — Как всегда с мемберами агентства. Мы все — большая и чокнутая семья, Оми-кун. Иногда это очень-очень бесит. Лучше бы устраивали подлянки, ставили подножки, подкладывали в шкафчик кнопки, склочились и гавкались, чем этот всеохватывающий лозунг «мир, дружба, жвачка», чем это чувство защищенности и прикрытых тылов, чем плодовитая почва для творчества и самосовершенствования. Просто другая вселенная. Оми общается с диджеями, музыкантами, менеджерами и стаффом — все это отмечают. Порой становится страшно. Если однажды LDH разрушится, как они будут жить? После просмотров клипов приходил ответ: сплотятся, победят всех мудаков и возродят свою крепость заново, став еще сильнее и еще сплоченнее. Как единый организм. Звякает входной колокольчик, и Оми сам не зная зачем поворачивает голову. — Оми-чан, вот ты где! — Такахиро врывается в бар тяжело дыша и явно наскоро одетый: кожанка поверх мятой футболки и линялые джинсы с расстегнутой ширинкой. Как натянул — так и побежал, кажется. Он обхватывает Оми за плечи, прижимается коротко и тут же усаживается на барный стул, машет Ган-чану. — Ган-чан, спасибо огромное! — Всегда пожалуйста, — Ган-чан усмехается, и Оми начинают терзать смутные сомнения насчет расчетливости одной отдельно взятой малявки . — Фух, я так испугался! После секса чтобы как-то прийти в себя — ничего, что я так откровенно, да? — предложил Оми выпить, а у него оказалась только Пина колада. Кто вообще держит дома Пина коладу? В общем, выпили, у Оми разболелась голова, я нашел ему таблетку, принес воду. Минут двадцать все было нормально, еще выпили на спор: кто сможет без рук. У Оми вылетел стакан, и пина-колада всю грудь залила. Только я собрался со всем эротизмом стереть, а Оми так развезло! Вывернуло на пол, ходил шатаясь. Кое-как успокоил, уложил, сам вырубился мгновенно! Проснулся от звука сирены, глядь: Оми нет! Штанов моих нет! Всю квартиру перерыл. Кровь в раковине на кухне меня испугала. Такие ужасы на ум пришли! Думал даже Хиро-сану звонить, поиски организовывать. Твоя смска просто спасла, Ган-чан! Весь рассказ Оми сидел истуканом. У Ган-чана теперь точно появилось очень много компромата на них двоих. Но это ж надо было так... влипнуть! Пиздец просто. Кто и когда подогнал ему эту чертову Пина коладу? — Оми-кун мне показался странным даже для обычного себя. Решил перестраховаться. — Что значит «для обычного себя»? — Оми хмурится. Не нравится ему, куда всё сворачивает, ох, не нравится. — Мне тоже интересно, — Такахиро едва не подпрыгивает на стуле. — Какой Оми, ну, в повседневности, как ведет себя в группе? Какие у него привычки? — Делать губы уточкой, сидеть развалившись, говорить с набитым ртом и спать... — Оми тыкает Ган-чана вбок локтем, но тот всё равно продолжает: — ...на кулачке. — Как мило. А что насчет первого вопроса? Прежде чем продолжить, Ган-чан невзначай отсаживается. — В «Сандайме» Оми порой словно избалованный и неприкаянный ребенок. То там шуршит, то тут, то одного потыкает, то другого. «Оми, не мешай!» — почти мантра Наото-сана. Зато когда репетируем — Оми очень собран. Зато чихает на внешний вид, выглядя порой как капуста. Небритая. Такахиро прыскает в кулак и косится на Оми озорно. — Небритая капуста? — повторенное вслух веселит его еще сильнее, и Такахиро заливается на весь бар. Благо посетителей мало и все далеко. Но Оми решительно сползает со стула. — Нам пора. — Но я только пришел! Пережив стресс! Оми-чан, не будь так жесток! — Я ухожу. Если ты хочешь — оставайся, — Оми бредет к выходу и спиной, блядь, чувствует щенячий взгляд. — Так хорошо сидели... — тоска в голосе разливается по воздуху. Нет, никакой жалости, никакой пощады. Оми зарывается в карманы штанов и нащупывает что-то — оказывается брелок с Оми же, потертый, кажется, с «Zero», первого сольного лайва «Сандайме». А штаны-то — Такахиро... — Давай хоть по одному бокалу выпьем, а, Оми? — Уже напился, — Оми бурчит и нехотя, через силу практически, разворачивается обратно. Такахиро улыбается и щебечет радостно. Вываливает случаи со съемок, про братьев Амамия, про песни «Экзайл», вспоминает «трайбовские» лайвы. Ган-чан мудро молчит. Оми кивает, тянет минералку и гладит брелок. Стоит позже обязательно расспросить о привычках самого Такахиро. Чем он дышит, живет, что бережет. И вообще основательно в нем «покопаться». Как там говорил Такахиро? Если хочешь достичь совершенства — познай целиком. Оми — достигнет. На съемки Оми приезжает из вредности. С бенто. Трехъярусным. Полдня у плиты простоял, чтобы соорудить. Агентство всегда обеспечивало мемберов едой где бы то ни было: хоть в пустыне, хоть в океане. На места съемок пригонялись специальные фургончики. Куча контейнеров, электроплита, микроволновка. Но домашнее, Оми уверен, всяко вкуснее. Первым на пути попадается Свей в крутецком гакуране. Вскидывает брови, скалится широко и крепко жмет руку. — Здорово, братан. Как дела? — Порядок, — Оми поправляет сумку и оглядывается как можно ленивее. Стафф неспешно шебуршит. Камеры явно выключены. Но слышны окрики распоряжений. — Активный процесс или отдых? — Пока перерыв, — Свей потягивается, отчего футболка задирается, оголяя перевязанный бинтами живот. — Так что ты вовремя. Чуйка работает! Свей поднимает палец вверх, и Оми хмыкает. — Набегался? — Еще как! Но прикольно. Драйвчик такой — у нас же сцена великого противостояния. Смешно на самом деле: нестись стенка на стенку с ревом. Сразу вспоминаются школьные соревнования. Думаешь: идиотины. А всё равно что-то в этом есть хмельного и бодрящего. Да и с соактерами повезло. Президент вообще классный мужик! — Кто?.. — Цукамото Такаши-сан. Президент — это его, ну, кликуха по роли. Чую, будет и по жизни, — Свей прыскает в кулак. — Когда узнал, где он еще играл, прихренел. Совершенно другой! Может, смотрел «Королевская битва», «Сценарий любви» или «Фиговый герой»? — «Королевскую битву» — да, но давно. — Компьютерный гений — это вот он! А другие? — «Фигового героя» вроде тоже смотрел, — Оми тянет с сомнением. Слишком много похожих названий. Даже нынешняя дорама значится как «Дикие герои». — Про чувака, который весь такой лентяй, но когда съедает сладкую пилюлю, становится суперзорким, суперслышащим и супер... нюхающим? — Свей теребит себя за подбородок и резко рубит воздух. — Короче, чувства у него обостряются! — А-а-а... — Там он полицейский, друг главного героя, который хочет эту особенность использовать для раскрытия дел. Во-от. А когда увидишь его сейчас, обалдеешь сто пудняк. Поверить получается легко. Восторг Свея всегда такой, что кажется: можно пощупать руками. Эмоции бьют через край, глаза сияют. Не так, конечно, как с Шокичи, но Шокичи, похоже, персональный заглюк, наркотик и божество Свея. По крайней мере, Оми однажды застал, как Свей целовал Шокичи руки — почти невесомо, стоя на коленях. Шокичи улыбался смущенно и ничего не гвоорил. Оба были запакованы по макушку, а у Оми полыхало внутри всё. И осталось ощущение, что он стал свидетелем священного интимного таинства. Запредельного. — Не знаешь, где Такахиро? Сан, — Оми, отвлекшись, чуть не палится. Хотя Свей наверняка обо всем догадался. Стал бы Оми тащиться незнамо куда ради того, что ему неинтересно. Свея и Ган-чана проверить? Интересно, кто первым заржет. — В бежевой палатке второй... третьей с краю! — Свей ведет пальцем по одинаковым шатрам и уверенно тыкает в ту, наверху которой развеваются разноцветные флажки. Такахиро в своем репертуаре. У Оми сладко поджимается внутри и пузырится в ожидании скорой встречи. Ноги сами несут вперед. — Уже рванул? А узнать, как у меня дела, ну ради приличия, а. Свей откровенно гогочет, но Оми не может остановиться. Замирает у входа, передергивает плечами. Пальцы отчего-то трясутся. Оми прислоняется лбом к перекладине и представляет: как Такахиро удивится, как обрадуется, как с аппетитом будет есть бенто и нахваливать таланты Оми. Улыбка щекочет губы. — Дарить браслет парню — не слишком ли провокационно? — Смотря какой браслет и смотря какому парню, — голос незнакомый, чуть хриплый и певучий. Оми напрягается, прислушиваясь, и осторожно сдвигает ткань. Напротив Такахиро на складном стуле развалился мужчина, в попугаечном прикиде умудряющийся выглядеть эффектно. С полуприкрытыми глазами и полностью расслабленный. Такахиро крутит кистью туда-сюда. — То есть вы бы подарили мне браслет и без злого умысла? — Дарят всегда с умыслом. Чаще всего: чтобы либо порадовать, либо насолить. «Просто так» подарков не бывает. Но если тебя интересует конкретно браслет, бусины, на мой взгляд, пошловаты. Я бы подобрал тебе что-то с черненым серебром, не слишком толстой, но и не тонкой полоской, пожалуй, интересной формы. Я видел, какие украшения ты носишь, смотрится эффектно. — Спасибо, — у Такахиро щеки вспыхивают милым румянцем. — У нас очень уважают goro’s. Оригинально, стильно и миллион вариаций комбинирования! Рекомендую. — Благодарю. Буду знать, куда обращаться, — мужчина хмыкает, выпрямляется и хрустит спиной и шеей. — Всё затекло, надо же... — Может, вам сделать массаж? Мужчина прикрывает один глаз, разминая ладонью себе загривок, и явно собирается согласиться. Это уже слишком. Оми распахивает ткань с шумом и смотрит зло, буквально свербит взглядом наглеца. — Оми-чан? — Такахиро не то чтобы напрягается, но явно растерян. — Ты чего здесь? — Бенто тебе привез, — Оми чуть не выплевывает фразу, а хотел ведь поиграться: «Угадай» — и за каждый неправильный ответ требовать поцелуй. До бенто подобными темпами они бы вряд ли дошли, да и хуй с ним. А вот мужика — нахуй. — Бенто?.. Мы недавно пообедали с Цукамото-саном, извини. А до вечера оно не пропадет? — Нет, — Оми стискивает лямку сумки, отгоняя желание достать контейнер, вскрыть и перевернуть на пол. Только продукты жалко. — Хорошо! Тогда оставишь в уголке, ага? Я обязательно попробую, — Такахиро улыбается, указывая головой на «уголок», в котором теснятся сложенный стол, пустые коробки из-под еды, коробка с бутылками воды и, кажется, футон в чехле, и подскакивает. — А, познакомьтесь! Цукамото Такаши-сан — это Тосака Хирооми, вокалист «Сандайме». Оми — это Цукамото Такаши-сан, актер и немножко певец! — Два сольных сингла — невелика заслуга. — Но всё-таки! Они же есть? Есть. Мне кажется, это здорово — пробовать себя в чем-то новом. Мы вот с Оми певцы, а потихоньку осваиваем актерскую игру. До вашего опыта нам очень далеко, но вроде неплохо получается. — Тосаку-куна я в деле не видел, а у тебя точно здорово выходит, Такахиро-кун. Особенно сцена пыток меня глубоко впечатлила, — Цукамото хмыкает и поворачивается к Оми с поклоном. — Приятно познакомиться, Тосака-кун. С вашего позволения — удалюсь. — Куда вы?! — Покурить, — Цукамото машет пачкой, а на выходе задевает Оми плечом и роняет вполголоса. — Полегче, парень. Никто твою принцессу в цепких лапах уносить не собирается. Тем более принцесса такая, что любому дракону и принцу фору даст. С бенто молодец, но о таких вещах надо заранее беспокоиться. Оми поджимает губы. Еще ему нотаций не читали! Выворачивается и смотрит исподлобья. — Как-нибудь сам разберусь. — Как знаешь, — Цукамото проскальзывает мимо, на ходу запихивая сигарету в рот. — Бывай! Такахиро удивленно вертит головой. — О чем вы говорили? — Неважно, — Оми проходит вперед, теребя застрявшую молнию на куртке, и цыкает: ни в какую. — Давай помогу, — Такахиро оказывается рядом, мягко убирает руки Оми, умело выкручивает собачку и спокойно расстегивает. Гладит зазубрины. — Вот и всё. Такахиро придерживает сумку и помогает куртку окончательно снять. Оми ежится — довольно прохладно. Косится на Такахиро: на нем точно такой же гакуран, как на Свее, и штаны-шаровары. Янки-прикид. Не то что у Оми — кофта в дырочку и сеточку. Зато Такахиро смотрит внимательно. — Ты бы еще легче оделся, Оми-чан. Простынешь же. Петь не сможешь. Мне нравится, как ты поешь. — Весна пришла, — Оми становится жарко от слов, хотя по коже ползут мурашки. — Пришла... Между ними повисает тягучая, как смола, тишина. Вспоминается, как в детстве Оми разглядывал янтарные капли с застывшими в них насекомыми. Казалось, если хорошенько разогреть в ладонях, янтарь расплавится и насекомое выберется на свободу. Позже понял, что даже разбив — не спасешь. Застыли навечно. Была особая эстетика в таком способе смерти. Какого хрена вообще в голову лезут подобные мысли? И какого они просто стоят? Оми решительно шагает вперед и берет руки Такахиро в свои. — Про какую пытку он упоминал? — А? — Такахиро будто выныривает откуда-то. Взгляд его до пугающего мутный, но постепенно проясняющийся. — Извини, просто ностальгия нахлынула. Повторишь? — Цукамото-сан упоминал про какую-то пытку, в сцене которой ты смотрелся особенно эффектно, — под конец хочется рычать. Кто вообще дал право левому чуваку оценивать , где и как смотрится Такахиро. — Точно! Ты ведь не в курсе. Наша банда — в дораме — защищает девочку... О, Оми, она такая милашка! Очень бойкая и палец в рот не клади. Даже Кей-сана уломала покатать на плечах, а Аояги-сана заплести косичку, — Такахиро хихикает. — Чем-то тебя напоминает. Так вот. Я... то есть мой герой Кибо прячет девочку у себя в квартире, банде Президента поручили девочку найти. По стечению обстоятельств я... то есть мой герой был в месте, откуда девочка пропала, и меня, то есть моего героя, начинают пытать, опуская голову в воду. Но мы не сдались и дождались друзей! — Мы? У тебя уже раздвоение личности? — Не-е-ет, там был еще Мелос — это герой Тайки. Мимо проходил, но влип основательно. — Как всё сложно... — На самом деле легко, — Такахиро идет за водой и жадно пьет: двигается кадык, на который удачно падает солнечное пятно. Оставив треть, Такахиро протягивает Оми «будешь?» — Оми мотает головой. Не питье ему охота разделить с Такахиро. А Такахиро, гад, вытирает влажные манящие губы плечом. — Я очень хочу тебе всё рассказать, но чтобы ты посмотрел дораму, хочу еще сильнее. Потерпишь уж, а? По тону непонятно: то ли просит поддержать, то ли дать возможность вывалить спойлеры сплошным потоком. И терпеть в каком плане? Ветер вдруг с силой ударяет в стенку палатки, чуть, кажется, не снося. — Такахиро-сан, пора! — Масаясу заглядывает, окончательно разрушая чувство хрупкого покоя. — Оми-кун, какими судьбами? — Проездом. Масаясу переводит взгляд с Оми на Такахиро и тянет: — Я-я-ясно. Что ему ясно вообще? Хотя он же брат Шокичи. К тому, наверное, очереди выстраивались «проездом». К еще одному, мать его, солнышку. Только Оми не прельщало сгореть под агрессивными лучами «Секондов», где Шокичи один из вокалистов. «Секонды» порой вообще пугали до чертиков. — Простите, что прервал, но всё и все уже готовы к съемкам. — Иду! — Такахиро выхлебывает остатки воды и поворачивается к Оми с видом «прости, дорогая, служба». — Не забудь оставить бенто в уголке. Я позвоню. — Хочу посмотреть, — Оми не слишком улыбается разворачиваться и съебывать с концами до весточки. Хотя именно на это ему усиленно намекают. — На съемки? Это только если режиссер разрешит, — Масаясу распахивает ткань при входе, и Такахиро буквально выпархивает. Гудбай, май лав... Оставшись один, Оми чувствует себя торчащим сучком на идеально гладкой скамье. Бесит! Оми все-таки пинает сумку с бенто, сжимает-разжимает кулаки и встряхивает волосами. Плохим мальчиком Оми быть умеет. Процессия уже подходит к полю, красиво и тревожно озаренному красным светом, когда Оми подбегает на достаточное расстояние, чтобы четко видеть Такахиро, окруженного Кейджи и Аояги, и слышать переговоры. И чуть не запинается. — Черт, Такахиро, ты такой сексуальный в этих шмотках. Разом вспоминаю лихие школьные деньки, — Кейджи без зазрения совести хлопает Такахиро по заднице и даже сжимает. — Рожи начищали только в путь. Район в страхе держали! Сила и кровь возбуждают. А трахнуться после драки — вообще полный улет. — Кей-сан, съемки, — Такахиро улыбается — как Оми надеется! — натянуто. Натянуто, а не лукаво. Кейджи жмет плечами и убирает руку. — Я два раза не предлагаю. — После съемок я совершенно свободен, — Такахиро говорит тихо и горячо, так, что мурашки по загривку бегут. Оми надеется, что ослышался. Но Кейджи ухмыляется широко, высунув кончик языка, и еще раз проходится лапищей по заднице Такахиро. — Ловлю на слове. — Всем по местам! — режиссер дает распоряжения, все бегают, сливаются в шумную яркую полосу, а Оми словно не замечают. Оми сам никого и ничего не замечает. В голове рефреном — «совершенно свободен» и облапывающая задницу рука Кейджи. Хочется истерично смеяться, топать ногой и трясти Такахиро, сколько у того было подобных «свободных вечеров». Они ведь, блядь, далеко не каждый день встречались и созванивались. Такахиро слал милые сообщения и стикеры, и Оми всегда, получив, зажмуривался и катался по постели, хотя никогда не сознался бы в подобном. Ответы его были образцом лаконичности. Но Такахиро не жаловался. Иногда слал еще чего-нибудь игривое... Представлялось, как он засыпал, думая об Оми. А теперь в мыслях: Такахиро скачет из постели в постель и, уезжая из отеля, или выйдя из душа, или подкатываясь под чужой бок, пишет «Сладких снов, Оми-чан». И Оми — велся! Хочется рвать волосы на голове и выть. Остаться и всё выяснить. Зыркнуть на Кейджи и внушительно осадить: «Руки не распускайте». Кейджи, ага... Перформера «Секондов» с пудовыми кулаками и взглядом из преисподней. Рядом с ним и Наото, обычно дерзкий с «Сандайме», становился ласковым котенком. Впрочем, с Наото Кейджи вел себя нормально, смеялся и дурачился, но чуть что — переключался мгновенно. Однажды на репетиции к «трайбовскому» лайву Оми застал, как отлетает здоровенный Менди, ляпнув что-то не то. И Кейджи никто ничего не сказал. Попробуй, когда коленки трясутся и вот-вот обоссышься. Темная аура Кейджи внушала и вызывала животный страх. Будь они с Такахиро даже в браке, Оми, пожалуй, не решился бы выступить против Кейджи. Это бесит, злит, раздражает! Оми зажмуривается. В голову лезет в корне неправильное, но такое соблазнительное: даже если раньше Такахиро с кем-то спал, между ним и Оми ведь ничего не менялось. Просто уйти, просто не думать, отвлечься, выплеснуться в текст песни, а когда Такахиро приедет — трахнуть его во все дыры и во всех позах. Такахиро против не будет, еще поддержит и извратит инициативу. А пока медленно развернуться, заткнуть уши наушниками, уехать быстро и незаметно. Давай, Оми, ты сможешь... Губы трясутся и в носу свербит. Не плакать, не плакать, стервы не плачут! Когда Оми, с силой протерев, открывает глаза, на него смотрит Ган-чан. По виду его читается: «А я предупреждал». Оми надеется: дома осталась Пина колада. Ветер облепляет и колется. Пальцы уже задубели, крепко вцепившись в руль. Выглядывающее солнце зыбко дрожит, бликами пляшет по металлу. Дорога несется вперед и не охота тормозить даже на светофорах. Злой азарт заполняет каждую клеточку тела. Азарт и клокочущий восторг, лихость, бесшабашность. Кажется, если хорошенько разогнаться, можно взлететь. Только стрелка спидометра и так маячит на максималке. Хиро-сан убил бы. Без разбора и следствия. А Оми всё равно гонит — кожанка трепещет крыльями — и смеется дико, взрезая раз за разом горизонт. Набесившись вчера и наведя изрядный погром в квартире, Оми проснулся с кристально чистым разумом и навязчивой идеей. Внутри было удивительно спокойно и тихо, как и вокруг. Мир словно устал от суеты. Даже людей особо не наблюдалось. Позавтракав и собравшись в полчаса, Оми поехал в мотосалон, потом в еще один, и еще, пока не подобрал себе шмотки, ботинки и, разумеется, байк напрокат. «Кавасаки» самой последней модели. Острые и одновременно плавные формы пленили намертво. Мальчик, показывающий и рассказывающий про образцы, поняв, что Оми приглянулось, чуть не бегом бросился оформлять документы. В общей сложности понадобилось часов пять с хвостом, прежде чем Оми рванул на байке прямо из салона. Навыки вспомнились моментально. Рычащий металлический конь охотно помогал и будто подхлестывал: «Давай, я могу больше! Быстрее! Мощнее!» Асфальт под ним, казалось, горел. Оми это устраивало. Небо переливается фиалковым и пепельно-синим. Ветер ударяет в спину холодным потоком, пробирает до мурашек. Ветки деревьев причудливо пляшут, переплетаясь. В воздухе пахнет озоном. Не то промочит, не то продует. Но домой возвращаться не тянет. Оми бы с удовольствием иссушил весь бензобак, к ночи добравшись до стелющегося бескрайнего поля и утонул в тумане и лунной дымке. По крайней мере, романтично. Только погода шепчет. Облака размазаны темно-серыми перьями. Ветер и не думает стихать. Когда байк немного заносит, приходится сбросить скорость. Мысль заехать к Рюджи стукает спонтанно. Просто вдруг мелькает знакомый район с высотками-спиралями, в темноте горящими красно-желтыми огнями, а сейчас потухшие и бледные. Вспоминается собственный стеб над Рюджи: «Теперь понимаю, почему ты такой». Не самый приметный по жизни, но сверкающий на сцене. Всё время берущий новые планки. И ни разу не простой. — Мог бы предупредить... — Рюджи открывает после второго звонка и отступает в темноту квартиры какой-то заспанный и уютный. — А если бы я был не один? Оми хмыкает и разувается. — Подвинулся бы. — Ты как всегда сама доброта и забота, — Рюджи вздыхает. — А вообще тебе повезло, что я только закончил рейд и еще не начал новый. — Во что геймишься? — Извини, Оми, но вряд ли ты заявился бы ко мне домой без предупреждения, чтобы поиграть. — Твоя правда, — Оми скалится и оказывается к Рюджи близко, пристраивает ладони на талии и прикасается губами к губам — у Рюджи они обалденно пухлые, мягкие и отзывчивые. Можно терзать долго и сладко. Оми припадает, вспоминая, как это охуенно. Давным-давно хватало долгого поцелуя, чтобы распалиться и стать желе. Сейчас действует несколько иначе: пружины внутри Оми распрямляются и буря утихает. Хотя желание вжать в стенку не исчезает: больно Рюджи хорош. Но стоит насесть, как Рюджи ускользает. — Для подобных вещей давай я лучше позвоню брату. Уверен, у него найдется парочка подходящих тебе мальчиков, — Рюджи стоически непроницаем. — Если бы всё было так просто, Рюджи... — Оми потягивается и напоследок всё-таки еще раз Рюджи чмокает. Или не напоследок, а обновляя подстершийся след. Рюджи — некое постоянство, единственный в группе, кого Оми понимает без слов. Уже с тренировочного лагеря между ними протянулась связь, будто сама судьба столкнула их друг с другом. Рюджи помогал справляться с трудностями и толкал вперед — без слов, собственным примером. Рядом с ним не получалось себя жалеть и ныть и хотелось достичь мечты во что бы то ни стало. Оми уверен: не будь Рюджи, он бы свихнулся, ушел в депрессуху, опустил руки, и не было бы теперь яркого оглушающего мира. Секс у них случался не часто — выплеском, оголенным желанием, неутолимым голодом, когда внутри всё взрывалось, а вокруг искрило. Зато неуловимо интимного, вроде общих привычек, постоянных касаний, подхватывания песни, когда забыл фразу, набирал о сь такое море, что первые годы в «Сандайме» были уверены, что они живут вместе. Оми разубеждать не стремился. Случалось, реально днями напролет у Рюджи торчал, но, на удивление, в такие периоды ничего дальше совместного валяния на диване за просмотром фильма не заходило. С Рюджи Оми чувствует себя спокойно и комфортно. Ленивым довольным кошаком. — Чай, кофе, покрепче? — Чай. Удивишь меня новым вкусом? — Оми все еще хочется немного подразнить. Рюджи всегда накупал кучу чаев, и в его припасах откапывалось порой что-то совсем необычное — кактус с манго, например. — Не помню, что ты конкретно пробовал, — Рюджи топает на кухню как полузомби: сгорбившись и болтая руками внизу. Небось, пересидел за приставкой. — Что приглянется, то и бери. Он включает маленький свет, считая, что этого вполне достаточно. В полутьме губы одни и горят. — Выбери ты для меня, — Оми улыбается, не скрывая хитринки и подлости, и растекается по стулу-креслу. Спину тут же тянет, на плечи опускается тяжесть. Перекатался... Возникшая мысль о массаже заставляет сначала улыбнуться, а потом вздрогнуть. Рюджи смотрит на него и молча ставит к чаю коньяк. А вкус берет вишни с красным перцем. Кислинка с остринкой — самое то. Кружки у Рюджи точно такие же, как и пять лет назад, и это довольно мило. — Так зачем ты приехал? — Рюджи отхлебывает чай маленькими глоточками. — Соскучился. — Оми, не юли, тебе не идет, — Рюджи, отставив кружку, плюхает дополнительно сахар. От количества сводит зубы. — Такахиро, — выдохнуть получается с первого раза. — О, вот из-за кого ты в последнее время светился, — Рюджи даже как-то оживает. — Почти решил, что у тебя лихорадка. — Какая, нахуй, лихорадка? — Полагаю, любовная, — Рюджи хохлится, устраиваясь с ногами на своем стуле-кресле. Удивительно, как подобное он выпаливает как на духу, бескомплексный и честный. — Сейчас, значит, не свечусь? — Оми тянет кривую ухмылку. — Мигаешь как во время короткого замыкания. Даже боязно тебя трогать. Вдруг плюнешь искрами, ожоги оставишь... — Мигаю, значит... — Оми глотает коньяк из горла и закашливается.— Этот Такахиро, он... со всеми крутит. На каждого откликается. Ебаная рождественская елка. Вот кто мигает! И оставляет ожоги! Он, а не я! — Ясно, — Рюджи флегматично прихлебывает чай, будто ему тут не душу наизнанку выворачивают, а пакет с продуктами. — Что тебе ясно? Мне вот ни хрена неясно. — Оми... Такахиро предлагал тебе стать его парнем? Кольца, может, купил или браслеты какие парные? Или, может, у вас совместный быт? Распределяете, кто какие продукты купит, чья когда очередь мыть посуду, пылесосить и выносить мусор. В курсе расписания друг друга и будите по очереди на работу. Планируете вместе досуг и выходные... Судя по твоему молчанию, всё мимо. Поэтому вы просто перепихиваетесь к взаимному удовольствию — и ничего больше. — Что за критерии? — Оми ощеривается, задетый. Похожее сестра перечисляла в причинах расставания с довольно успешным спортсменом, вернее, отсутствие этого. — Я о нем забочусь, готовлю еду и складываю вещи, он обо мне беспокоится так или иначе, недавно бегал искал полвечера... Это же не пустое. — А какую еду он любит? Какой степени прожарки выберет бифштекс? С кунжутным маслом или оливковым? Как он выбирает себе одежду, дорожит ли ей, какой цвет преобладает? Этот цвет его любимый? — Рюджи сыплет вопросами без остановки, пока Оми, невольно стискивая чашку, не проливает на пальцы кипяток. Рюджи протягивает влажную салфетку и вздыхает. — Возможно, я утрирую. И настолько глубоко копать не стоит. Но суть, я надеюсь, ясна. Что ты знаешь о Такахиро не слишком типичного и очевидного? — Он был янки. — Отлично. Это многое о нем говорит, — Рюджи задумчиво вертит ложечку и кивает сам себе. — И многое объясняет! — Что он курил, бухал и дрался? — Я бывший босодзоку, Оми, — взгляд Рюджи становится стальным и давящим. — И поверь, привило оно мне не поведение дебошира, а понимание: кто я, чего хочу и что для этого должен сделать. Показало, что ничего не достигается просто так, что всегда найдется кто-то сильнее и лучше тебя, что друзья — это важно. Научило принимать поражение, но не сдаваться. Да, я вел себя как «плохой мальчик», вразрез с укладами общества, аморально, если захочешь, зато я так закалился, как закаляются только на войне, — улыбка Рюджи режет, а в глазах бушует пламя. — Ты снимался в роли босодзоку. Не верю, что не изучил досконально всё, до чего мог дотянуться. Но скорее обращал внимание на внешнее, а не на внутреннее, так? При этом сыграл-то хорошо... — В фильме всё честно. Банда — легкие, девушка — сердце, и их нужно защищать от угроз, — сравнение приходит само, и Оми несколько робеет. Откуда взялось? Лицо Рюджи будто просветляется. — А ты не совсем безнадежен. — Ага. Только янки, которые мне встречались в жизни, вели себя совсем иначе. Были и грабежи, и притеснения, и насилие над слабыми. Моего одноклассника запирали в душе голым. Зимой. А у старосты забрали все деньги, собранные на благотворительность. Украли ящик — и всё, с концами. Потом нашли доски рядом с контейнером для сжигания бумаги. Сделали выговор, обыскали — пусто. А они еще возмущались, какого хрена и что не стали бы отнимать еду у животных. Конечно. У младшеклашки можно булку отжать, а у щеночка — ни-ни. Так мерзко... — По-твоему, босодзоку и янки — это мудаки, всячески портящие другим жизнь? Не отвечай, и так понятно. Но ты не видишь всей картины. Если посидишь повспоминаешь, может оказаться, что запертый в душе одноклассник, ну например, подкладывал в шкафчики с одеждой что-нибудь вонючее или кроссовки резал. А рядом с ящиком для благотворительности ошивался местный мажор с иголочки, громче всех потом верещащий и указывающий на «воров». У младшеклашки, кстати, вполне могла быть аллергия на мучное. Всё это — довольно знакомые истории, — побарабанив по ободку чашки, Рюджи пытается отпить и удивленно смотрит на дно. Со смешком трясет над столом. — Незадача, а. Вот тебе и наглядный пример зацикленности: привыкнув к одному, по инерции продолжаешь. Работает — и отлично. Только люди не машины. И так, чтобы четко определить — вот это хорошо, это плохо, это правильно, это аморально , — нельзя. Без разбора осуждать просто, повесил ярлык — и другого не замечаешь. Но если курица в магазине будет подписана как «капуста», ты ведь этому не поверишь. А если понравившаяся тебе шмотка будет в отделе для тинэйджеров, разве не возьмешь примерить? Не всему и не всегда стоит верить на слово. Найди ответ для себя. Где не берет разум, слушай сердце. Кухонные часы громко тикают, отмеряя время. Разлитый чай грустно мерцает под светом лампы. От ветра дребезжат стекла. — А если сердце говорит мне, что это — моё? Что Такахиро — мой и для меня. — Ну у тебя и королевские замашки, — Рюджи закидывает нога на ногу и теребит висюльку на толстовке. — Для начала постарайся понять и принять Такахиро, Оми. С его прошлым и настоящим, привычками и особенностями. Рождественская елка на площади приносит радость всем, а не отдельно взятому ребенку. Если ты заберешь елку домой, площадь станет пустой и унылой. — Украшений хватит. — Не хватит, — Рюджи улыбается грустно. — Без главного символа всё — лишь пустая декорация. Представь, что зрители пришли на лайв, а группа выступать не будет. Сцена обставлена, музыка играет, бэкдансеры есть, но непосредственно тех, ради кого зрители приезжали из разных уголков страны, участвовали в лотерее, меняли график, закупались гудсами, — нет. Разочарование, обида, злость — самые примитивные реакции. А кому-то захочется закатить скандал, а кому-то — что-нибудь разрушить. В любом случае праздник окажется испорчен. Неужели оно стоит проявленного эгоизма? Оми свербит взглядом стол. Примеры Рюджи — слишком яркие и слишком понятные. Их даже наизнанку не вывернешь. А если и вывернешь, это будет тупым упрямством. Попыткой вычерпнуть море. Занимательно, но бесполезно и совершенно непродуктивно. — То есть предлагаешь запихнуть все мои собственнические замашки куда подальше? — С трудом представляю, как у тебя это получится, но главное — знать чувство меры, — Рюджи стучит висюльками друг о друга, от громкого звука Оми морщится. — Раздражает? Сейчас так воспринимается твое «мое-мое-мое». Настойчиво, с претензией! Еще чуть — и выбесит. В идеале должно быть как-то так, — Рюджи нетуго переплетает висюльки между собой, оставляя свободно болтающиеся кончики. — Связь достаточно прочная, но не душит. Ты рядом, но не ограничиваешь всецело. Такахиро мне кажется тем, кому нужно доверять и давать свободу. Иначе потеряешь его навсегда, — Рюджи затягивает висюльки до нахлестывающего скручивания — и отпускает, показывая, как конструкция стремительно раскручивается сама. — При подобном раскладе и ты в постоянном напряжении, и Такахиро некомфортно. В итоге у тебя срыв и истерика, у Такахиро — ложное чувство вины. Это больные отношения, Оми. Если ты собираешься поступать так и дальше, я лично сделаю всё для того, чтобы вы расстались. Оми сглатывает, не сомневаясь: Рюджи сможет. В плане упорства он обскакивал Оми на много шагов вперед. И никогда не кидался пустыми угрозами. Занавески подсвечиваются розовым — закат. Прошедший день кажется насыщенным и сумасбродным. И во всем этом ноль работы, подготовки к работе, мыслей о работе. Новый опыт кажется странным. Но не то чтобы Оми против повторить. Только без глубоких потрясений, пожалуйста. — Полегчало? — Рюджи успевает заново вскипятить чайник и медитирует теперь над процессом заваривания. — Пристукнул хорошенько и строишь из себя заботливого пай-мальчика? — Я никогда не был пай-мальчиком, Оми, если только в глубоком детстве. Очень глубоком. Оми вспоминает его детские фотки щекастого сорванца и хмыкает: не поспоришь. С Рюджи вообще сложно спорить, но легко найти понимание. — Налей еще чаю. И расстели футон, переночую у тебя. — Не наглей, — Рюджи хмурится и скрещивает руки. — И так отжал у меня кучу времени. — Можешь погонять на «Кавасаки», — Оми кидает через полкухни ключи — Рюджи, не готовый, предсказуемо не ловит, зато связка падает ровно ему на ступню. Свистящее шипение подсказывает: больно. — Если захочешь... — Оми, сволочь! — Рюджи подхватывает ключи и замахивается, но отвлекается на брелок и отдавать не спешит. — Это же как наркотик... Если слез, больше ни-ни. Я же вспомню, как охуенно чувствовать ветер и скорость. Чувствовать свободу... Забери. Рюджи зажмуривается и протягивает руку с ключами вперед. Несчастно-беззащитный. С диким зверем внутри, поднимающим голову. Хочется отвести Рюджи к байку, усадить и наслаждаться зрелищем ликующего босодзоку. Но тогда есть большая вероятность, что уплывут они оба. Атмосфера и так — сгущена. Про «соскучился» Оми на самом деле не врал. Когда решили идти каждый своей дорогой, Оми смирялся дольше. От определенных привычек оказалось вовсе непросто избавиться. Например, заваливаться в любое время, например, в любое же время заваливать. Оми забирает связку — не без труда — и, поколебавшись, Рюджи целует. А на возмущенный взгляд хмыкает: — Это чтобы ты отвлекся. И целует снова — вместо благодарности. Внутри растекается теплая мягкая волна. Домой Оми возвращается лишь утром — на байке, разумеется. Такахиро, судя по всклокоченному виду, выскакивает в коридор моментально, стоит только повернуть ключ в замке. Под глазами у него синяки. — Где ты был? Почему не брал трубку? — Катался, — Оми жмет плечами и шлепает на кухню. — Жрать хочу до невозможности. — Оми, — Такахиро разворачивает его, мешая жевать схваченное печенье, и смотрит нахмуренно, подозрительно обнюхивает шею и кожанку, хватает за подбородок. — Ты... ширялся? — Я, по-твоему, дебил? — Оми сбрасывает его руку, притирается задницей к столу и с довольством вместе с печеньем грызет огурец. — А существенное есть что из жратвы? — У тебя зрачки расширены... И ты... ничем не скован, — Такахиро явно тушуется и подбирает слова. — Как на лайве, когда тебя прет. — Сравнения с лайвом нынче популярны, — Оми смещается к холодильнику и шебуршит в нем, запихивая в рот на ходу кусок сыра и выуживая йогурт. Негусто. Ну ладно. Оми зачерпывает йогурт прямо пальцами и слизывает языком. — Вообще я отлично провел время, не понимаю, в чем причина волнения. — Ты не отвечал на звонки и сообщения целый день с позавчерашнего вечера. Думал, может занят, но встретил Наото, и тот ни о каких репетициях или записях не сообщил. Я всю ночь ворочался, ближе к четырем утра не выдержал и рванул к тебе. А дома тебя тоже не оказалось. — Ну, у меня неожиданно есть своя жизнь, — схомячив йогурт, Оми снова берет холодильник штурмом. Кроме яиц — хоть шаром покати. Хорошо, в морозильнике обнаруживаются креветки. — Можно было предупредить! Хотя бы смс. — А ты меня прям обо всем-всем предупреждаешь? — Оми хмыкает и пристраивает сковороду на плите. Такахиро маячит тенью: то жжет взглядом спину, то вздыхает. — О чем нужно — предупреждаю. И никогда не пропадаю на сутки. Оми забрасывает креветок, начинающих скворчать, и выливает половину яичной смеси. Орудует привычно и ловко. Незамысловатая песенка мурлычется сама собой. В голове цветным вихрем — воспоминания о вчерашней «прогулке». В груди словно клубок из ветра и солнца. Украшая омлет зеленью, Оми вовсе чувствует себя счастливым. Зато состояние Такахиро граничит с отчаянием. Серо-зеленым таким. Пока Оми сбрызгивает сверху соусом и устраивается за столом, Такахиро плетется следом именно серо-зеленый. Вкусная еда располагает к милосердию. Но не тому, которое подразумевает дележ. Да и осталось-то — на два-три укуса. — У Рюджи гостил. Надо было кое-что обсудить. Телефон надоел, решил выключить. И поверь, тебе бы не понравилось со мной разговаривать. Обычно я тоже не люблю неоднозначности и неведения и стараюсь оповещать, где я и с кем. — Как Рюджи? — Такахиро спрашивает на автомате, о чем-то думая. Может, о причинах плохого настроения Оми. Хотя актуальнее — о причинах хорошего. Рюджи откопал фотоальбомы — с кучей смешного и стыдного, вкладышами из билетов на шинкансены и самолеты «угадай, зачем мы ездили», Рюджи многое помнил — и микрофоны. Присобачил к приставке и наладил караоке. Горланили они чуть не до двух ночи, обновив все любимые песни и хиты. Засыпая на футоне, Оми вспоминал тренировочный лагерь с неясным будущим и насыщенными буднями. Вспоминал муша шуге, пробный заезд с выступлениями по всей Японии. Вспоминал дебют, первый успех и первый крах. Оми много плакал тогда. Неудачи всегда царапали. Но сейчас — смотрел вперед с вызовом, зная: до предела еще далеко. Рюджи в целом мнение разделял. Как оказалось, вдвоем подниматься легче. — Хиккиморит и геймит. Однако лафа скоро кончится. — Репетиции к лайву? — Такахиро как-то оживает. Передумал все великие думы? — Они самые, — Оми сметает последний кусочек омлета и прикидывает, что не отказался бы от добавки. — Как Кейджи-сан? — О, — Такахиро улыбается с ямочками и розовеет даже. — Он меня немного потискал — и потащил в пачинко. Жуть сколько видов напридумывали! Но было весело. Хотя я ничего не выиграл. Потом прогулялись до Радужного моста, нафоткались, замерзли, завалились в бар — там оказался баттл импровизаций, ну мы с Кейджи и отожгли. Домой вернулся чуть не с рассветом... — в голосе Такахиро слышатся жалостливые нотки: нашел кому плакаться. Звучит всё довольно невинно, кроме оброненного «тискал» — это в каком смысле, плане и позах? Уточнять, подсказывает разум интонациями Рюджи, не стоит. А так — обычный нескучный выходной. Такахиро явно доволен. Оми — удивительно — этим фактом не раздражен. Сплошные новые грани привычного. Стоит закрепить успех. — Такахиро... Хотел спросить насчет брелока. С «Зеро». Со мной. У тебя в штанах, — с каждым пояснением фраза становится глупее и глупее. — А-а-а, — Такахиро, впрочем, начинает светит ь ся. — У меня много таких. Со всеми кохаями. Просто понимаешь: мне не разрешают брать над кем-то шефство — даже вокалистов не доверяют! — а поддержать хочется. Ну, я иду к гатче, кто выпадает, тот и становится моим «преемником». Я как преданный фанат не пропускаю ни одной передачи, шуруюсь в студиях звукозаписи или в репетиционных залах, расспрашиваю других и наблюдаю сам. Чаще всего моя помощь реально не требуется, но мне как-то... спокойнее. — Получается, из «Сандайме» твой «подшефный» — я? — Первый — да. Вроде сущая ерунда, а Оми тушуется. Встает, снова атакует холодильник, вываливает остатки яиц, молока и соуса. Пальцами разминает ледяной хрустящий пакет с креветками. В медитативности мозг начинает нормально соображать. — Будешь омлет? — Оми поворачивается, все еще теребя пакет. — Конечно буду! — Такахиро чуть не подпрыгивает на стуле, а когда Оми вовсю замешивает яичную смесь — вдруг тянет с лукавым ехидством: — По правде, я тоже страшно проголодался. И кажется — у Оми даже уши краснеют! — он далеко не только о еде. — ...а вот здесь хочется, чтобы тревога и напряжение постепенно нарастали, а потом шарахали по голове! — Такахиро всплескивает руками, и голосом намечает, что имеет в виду: от грудного напева по коже бегут мурашки. — Вот так? — гитара звучит гулко — воздух вибрирует, и стены, кажется, дрожат. Репетиционная комната небольшая и немного прокуренная, в углах скопился странный туман, наверное, из-за перепада температур: когда пришли, холод стоял собачий, пара вентиляторов с горячим потоком дело спасали, но не до конца. Приходилось тесниться вокруг этих самых вентиляторов. Оми жалеет, что не надел под низ теплую кофту. Да кто ж знал. Такахиро, с утра пораньше заявив: «Хочу тебе кое-что показать», потащил вяло сопротивляющегося Оми в какой-то клуб. Неприметный и даже скучноватый. Пока не стало понятно, в чем суть кипиша. Без намека и предупреждения устроилась очная ставка со «Спейдами»: Хисаши — соло-гитаристом, Токи — бас-гитаристкой, и Мотокацу — барабанщиком. Все они кажутся настолько внушительными, что Оми чувствует себя едва ли не новичком, впервые вышедшим на сцену. Такахиро уже в клубе объяснил, что пока не началась гонка, захотел хоть одну песню довести до ума. Молодец, конечно. А ты стой, Оми, слова подбирай, глазами хлопай. Хотя беседа постепенно завязалась сама собой. «Спейды» предстали совершенно ненапряжными, творческими, лихими, несмотря на солидный возраст дающими фору и молодым-амбициозным. Идей у них море, стремлений — до неба. Музыкой они наслаждаются, пропитываются до кончиков пальцев, прутся до закатывания глаз и раскатисто-восторженного «йяху!» Оми даже завидно немного. Текст песни буквально вскрывает. Поднимает со дна души тьму, и демоны скалятся, довольные, поддакивают. Хотя Такахиро отнекивается и кивает на Хисаши: «Это всё их с Такуро-саном заслуга!» — Оми видит, как они вместе работают, как чуток Такахиро, слышит, какие он дает советы и высказывает мысли. Кругозор Такахиро неожиданно впечатляет. Получается отнюдь не образ солнечного, жизнерадостного и вечно позитивного балагура и уж точно не пошляка-извращенца. Такахиро понимает даже, почему упоминается движок семидесятых и трещит про людей, считающих прогресс «дьявольскими делами», про стандартный японский мотоцикл, который произвел революцию в отрасли, про Призрачного гонщика, появившегося в комиксах «Марвел» и сразу вызвавшего оживление и споры. А на замечание Оми про суицидальные нотки замечает с улыбкой, что все истинные байкеры — самоубийцы: слишком много рисков, слишком пьяняще и наркотически испытывать чувство полета, настолько, что даже «разбившиеся», не успев выйти из больницы, уже рвутся за штурвал. После срыва Оми понимает, о чем он, хотя до подобной зависимости ему далеко. — Мне больше всего нравится про тлеющие угольки на груди, поливаемые бензином , — ужасно романтично, — Токи щелкает пузырем жвачки и опирается о корпус гитары подбородком. — Мне кажется, у многих с этим проблемы: потухнув, они больше не разгораются. Существуют на автомате. Ни чувств, ни порывов, ни увлечений. Скукотища! Чем мне нравится рок, так это постоянным вызовом. Гори или сдохни. — Категорично, Токи-сан, — Такахиро щурится довольно: явно согласен с утверждением. — Ну, если кого устраивает жить бледной тенью — возражать не смею. Меня нет. И тебя, Такахиро-кун, вряд ли. — Если бы меня устраивало, я бы, пожалуй, содержал сейчас свой салон, — Такахиро теребит нос, молчит долгую минуту и вскидывается. — Хотя и там бы занимался креативными стрижками! Кстати, Мотокацу-сан, — Такахиро выкручивает голову, на Мотокацу уставившись, — может, вас проапгрейдить? А то у вас ну очень скучная прическа! — Оми-куна апгрейдь, мне и так хорошо живется. — Он с юности под приличного косит, — Хисаши скалится. — Но на сцене бомбически охуенен и вытворял, бывало, тако-ое... — Расскажите! — в глазах Такахиро пляшут чертенята. — Если я расскажу, ты меня больше, боюсь, не увидишь. Или не услышишь. Не знаю , что хуже. — Долгие муки, конечно. А в задницу руки засунуть я в состоянии. Притом по частям, — Мотокацу говорит без улыбки, и отчего-то верится ему безоговорочно. Оми сглатывает. Веселая компания... — Мальчики, давайте вы отложите свои садо-мазо игры и продолжим крутить песню, — Токи ударяет по струнам. — Нужно наполнить ее эмоциями! — Гори или сдохни? — Хисаши перехватывает свою гитару: мелодия рвется из-под пальцев, словно нарастающий ливень. — Не понимаю, какие вообще могут быть альтернативы, — Мотокацу выбивает ритм, и пол начинает вибрировать. — Устроим пожарище. — Погнали! — Такахиро с шальной улыбкой перехватывает микрофон и прикрывает глаза, начиная петь. Оми будто швыряет в эпицентр апокалипсиса. Всё рушится, дымится, ревет. Осколки и камни сыпятся с неба. Всполохи собираются в огненный смерч. Спастись нет ни возможностей, ни желания. Только падать-падать-падать в бездну. То ли теряя, то ли, напротив, обретая себя. На грани всё равно, кто и что о тебе подумает. Свобода эта пугающе восхитительна. Как если идти без одежды по заполненной улице, смущая, шокируя, привлекая жадное внимание обывателей. Вооружившись безумием, уже ничего не бояться. «Спейды» исполняют песню — и это более чем охуенно. А после сдвоенного припева Оми не сомневается: такого Такахиро не то что Люцифер полюбит, но и сам Бог соблазнится. Хотя ни с одним, ни с другим Оми делиться не намерен. У тех вечность в запасе. Подождут. — Как тебе? — Такахиро смотрит на Оми, в глазах его плещется пламя, и Оми тянется к нему, подрагивающими пальцами ведет по щеке, почти представляя угольные вспыхивающие дорожки. — Я сгорел. — Перебор, — Такахиро убирает руку Оми от лица и крепко сжимает в ладонях, доверительно наклоняясь. — Нужно гореть вместе. Это ведь наша тема. Тема братьев Амамия. А еще у каждого из нас будет личная тема. Кое-какие мысли я записал. Ты тоже начинай потихоньку. — Такими темпами меня размажет на подлете, — Оми усмехается, постепенно выкарабкиваясь из иллюзии мира в агонии. Вокруг снова репетиционная комната, «Спейды» пробуют инструменты, и только холод отступил. — Да ну, — Такахиро обольстительно улыбается коварным чертом. — Знаешь, Оми, если хорошенько разогнаться, можно вырваться за пределы Земли, стать невесомым и узнать правду о самом себе. Не боишься? — Ужасно боюсь, — Оми сознается без запинки, удивляясь, как духу хватило. — И долго вы будете разыгрывать сцену из мелодрамы? — Токи показательно тянется и зевает. — Репетировать кто будет? — Простите-простите, — Такахиро снова берет микрофон и передает Оми второй. — Вливайся. Оми чувствует себя так, будто на ходу запрыгнул в вагончик на американских горках... Головосносяще и до визга счастливо, хотя внутри всё сжимается и сердце заполошно бьется. Они прокатывают каждый куплет по отдельности, распределяя, кто где вступает, отрабатывая тональность и интонации, вплетая горячие чувства и признания в слова. И когда песня исполняется еще раз целиком, Оми накрывает взрывом ядерного реактора. В ушах звенит, перед глазами пляшут цветные пятна, а к горлу подкатывает тошнота. Он опустошен и подкошен. Ни разу на сцене и в жизни не било настолько сильно откатом. — ...бе плохо, Оми? — Такахиро трясет за плечи снова и снова. — Тебе плохо, Оми?! — Просто... пиздец, — ложится хрипом, и Оми выворачивает наизнанку. Запоздало Оми прикрывает рот и пачкается вязкой слюной. Одежда Такахиро безнадежно испорчена. — Прости... — Да ничего... страшного… — Такахиро растерян, полон беспокойства и явно испуган. — Обычное перевозбуждение мозга, — Мотокацу склоняется над Оми и расширяет пальцами ему глаза. — Переизбыток сильных эмоций. Может, мятную жвачку ему хотя бы дать, а, Токи? — Есть только с ментолом, — Токи роется в сумке, украшенной кружевами и висюльками, и вытаскивает пачку. — Сигареты. Мотокацу качает головой. — Чай принеси тогда. Попроси ребят, что дежурят, у них должен быть. — Ок, — Токи уходит, цокая каблуками. Хисаши вытирает Такахиро неопознанной тряпкой — такой маленький, оказывается. Такахиро над ним возвышается внушительно. Когда Оми смотрел записи с фестов, это не бросалось в глаза. Хотя взаимодействия хватало. Насколько же Такахиро умел подстраиваться под всё и всех... Хисаши сбрызгивает ему одежду водой и снова тщательно вытирает. — Ну, хотя бы выглядит прилично, — Хисаши хмыкает и чешет шею. — Переодеть тебя, увы, не во что. Размера не подберем. — Забейте, — Такахиро качает головой и смотрит на Оми со смесью вины и немого вопроса: «В порядке?» Это Оми должен так смотреть! Ужасно неловко: и за рвоту, и за шухер вокруг своей персоны. — Я пришла! — Токи семенит, поднимает кувшин над головой и именно в этот момент оступается, чуть не пропахивает носом пол и проливает часть, забавно ругаясь. — Фака-мазафака-твою-мака. Оми подскакивает, но Мотокацу тут же ловит и усаживает его обратно. — Куда рванул, — за спокойствием кроется непререкаемость: ладонь Мотокацу тяжело лежит на плече. — Токи, ты как всегда! Токи зыркает исподлобья и показывает фак. Поправляет юбку. И доходит до них, будто на подиуме выступает. — На. — А стаканчики, Токи? Токи снова беззвучно ругается. Хисаши хмыкает, подтверждая это «как всегда». Такахиро срывается с места, обещая, что сейчас принесет. Момента идеальнее не придумаешь. — Извините... за доставленные неудобства, — Оми склоняется насколько может низко, лбом утыкаясь в собственные колени. И затылком чувствует недоумение. — Вот это манеры! — Хисаши издает смешок. — Такахиро по первости тоже просил прощения за всё подряд, смущался и тихарился, но надолго его не хватало: снова начинал любопытничать и лучит ь ся энергией. И на сцене, конечно, отрывался всегда. — Наши знакомые в сторону отзывали, шикая: «Это что у вас за принцесса с глазюками на пол-рожи и улыбкой на пол-лица»? — Токи щелкает очередным надутым пузырем и подбоченивается. — А после выступления приползали шокированные: «Нихуя се принцесса...» — Забыла сказать, что еще интересовались настойчиво, где такое чудо взяли, а ты отвечала: «Где взяли — там таких больше нет, одна гопота», — Мотокацу опирается на стул и подмигивает Оми: понимаешь о ком я, а? Оми смеется невольно, прикрывает рот ладонью, но плечи все равно вздрагивают и смех прорывается наружу. Вместе с ним распрямляются внутренние пружины. Накатывает облегчение и пронзительное понимание: здесь Такахиро тоже любят — очень сильно. Почему-то это не бесит. Хотя червячок ревности грызет. Немного, чтобы не расслаблялся, видимо. Такахиро вкатывается ярким взлохмаченным солнцем, в корзине рук неся целую гору сладостей. — Ребята угостили, — поясняет смущенно. — Почему тебя да, а меня — нет?! — Токи возмущена до предела. — Потому что ты ведьма, а Такахиро — принцесса, — Хисаши бьет совершенно без жалости. — Не могу не согласиться, — Мотокацу поддакивает. — Ах вы! — Токи хватает гитару и замахивается ей. Но в последний момент опускает и бурчит. — Глэсси мне слишком дорога, чтобы разбивать о ваши головы. — Да кто бы сомневался! — Хисаши закатывает глаза и улыбается. Они все вместе пьют чай вприкуску с честно добытым, делятся забавными историями, обсуждают каких-то общих знакомых, спонтанно играют в «угадай фильм». Настолько ненапряжно проводят время, что Оми перестает париться вообще. Слушает, смеется, вступает в диалог. Погружается в атмосферу комфорта с головой. Впитывает в себя. Потом «Спейды» исполняют старые песни в свое удовольствие, но Оми как единственный слушатель чувствует себя особенным, попавшим случайно на эксклюзивный концерт. Даже дыхание перехватывает. И приходится щипать кожу, чтобы снова не уплыть. Получается раз через два. Такахиро в «Спейдах» — очаровательно беззаботен, раскован, дик и еще более чем обычно сексуален. Оми ловит его глубокий голос и взгляд из-под ресниц — лукавый и озорной — и пропадает безоговорочно. Пульс учащается, тело охватывает сладкая дрожь. Звучащий рок вокруг тревожит и будоражит. Обещает незабываемый рейд, полный опасностей и сокровищ. Позже Оми жалеет, что не записал ни одной песни на телефон, с другой стороны — все они в сердце. Особенно повторенная под финал тема братьев Амамий. Исполняя, Такахиро смотрит чуть не в душу, от шепота переходя к такой мощи, которая подошла бы для Токио Дома. Оми прикусывает губу, внимая каждой фразе. Грех как есть. И принимать его на себя так мучительно восхитительно, что отказаться невозможно. Прощаются «Спейды» горячо, намечая следующую встречу в обозримом будущем, в конце концов, песню нужно отшлифовать до конца и записать. И не забыть про другие. Хисаши ждет от Такахиро слова для темы Масаки и намекает Оми тоже долго не затягивать. Токи чмокает Такахиро в щеку и подкидывает ему в сумку жвачку. Мотокацу крепко жмет руку и тепло улыбается — удивительно, что вообще так умеет. Когда Оми с Такахиро вываливаются из клуба, по городу стелются лиловые сумерки. День пролетел совершенно незаметно. Шебутной и насыщенный. Оми жадно вдыхает вечерний пряный воздух и, подавшись порыву, кружится. Эмоции переполняют, щекочут изнутри пузырьками и взрываются фейерверками. Такахиро косится на него ласково. — Понравилось? — Очень. Хотя рок совсем не мой формат, думаю, у нас получится классно, — Оми задумывается на миг и кивает довольно. — Обязательно, — Такахиро останавливается вдруг напротив статуи Будды, украшенной цветами к Ханамацури, и молитвенно складывает руки. — Хочешь загадать желание, Оми? Оми разворачивается, вскидывая брови. — Зачем? И так одарен судьбой по макушку. — Ну вдруг есть какое-нибудь... заветное, — Такахиро щурится хитро и незаметно оказывается рядом с Оми, проводит пальцами по губам, зараза! Жар приливает к щекам. — Если ты имеешь в виду целоваться на улице без зазрения совести... Такахиро смеется. — Какой ты невинный, Оми-чан. И очень хочется его стукнуть! Но еще сильнее — просто хочется. Дома, Оми рычит про себя, дома он за всё оторвется! А потом сто — нет, тысячу, нет, миллион! — раз жалеет, что они поехали к Такахиро. На пороге оказывается странного вида человек с опущенной головой, в натянутой на глаза бейсболке и каком-то заляпанном спортивном костюме. Между ног мужчины разместилась объемная холщовая сумка. И вид выдавал глубоко несчастного, обиженного судьбой и разочаровавшегося в жизни человека. Такахиро, лишь минуту назад вжимающий Оми в стенку лифта до поджавшихся пальцев на ногах, вскидывает руку, намекая подождать, и осторожно крадется. Оми не собирается отдавать его на растерзание бродяги или пьяницы и идет следом. Тихо так, что можно было услышать их подъем с первого этажа, но мужчина даже не дергается. Может, труп?.. Мысль оседает холодным потом. Оми инстинктивно тянется за телефоном: какой номер у полиции? Или логичнее сразу звонить Хиро-сану? Такахиро замирает в паре шагов от мужчины и прокашливается. — Простите, это моя квартира, и нам хотелось бы пройти... Если вас не затруднит. Реакций ноль. Подозрения закрадываются уже основательные. Почти видится, как мужчина возвращался из бара, предвкушая ванну и сон, вдруг схватился за сердце, хватая ртом воздух, и медленно осел по ближайшей двери. Инсульт или инфаркт — не один ли хрен. — Ты слишком деликатен, — Оми цыкает и, пряча за борзостью страх, пихает ботинком мужчину в коленку. — Эй, с дороги! Мужчина встряхивается, поднимает лицо и оказывается Ацуши. Первый бессменный, мать его, вокалист «Экзайл». Хлопающий глазами и подбирающий сумку к груди. Он кажется растерянным, будто сам не понимает, как здесь оказался. Наслышавшись о его «подвигах» подшофе, Оми бы не удивился прокрученной схеме: напился — заявился. Чуялось — надолго! И что вместо секса на всех доступных поверхностях ждет поджимающий губы «облом», о котором нужно заботиться. Лучше бы был бродяга или незнакомый пьяница: тех хотя бы дозволялось выгнать взашей без разбора и следствия. — Ацу-сан?! — Такахиро начинает удивленно, настойчиво и в то же время мягко. — Что случилось? Ацуши смотрит шугано на Оми, несчастно на Такахиро и кивает на сумку. — Фритюрница... сломалась. — Но я не умею чинить фритюрницы, Ацу-сан, — Такахиро опускается на корточки и накрывает руки Ацу-сана своими. Голос его становится ласковым. — Я хотел приготовить карааге. Не знал, к кому идти. Мастерские оказались закрыты, а мастер по телефону настойчиво попросил подождать до завтра. Я ужасно расстроился, так хотелось поесть карааге... — Что же мешало заказать? — Оми язвит, не сдерживаясь. — Мама всегда готовит карааге дома. Для меня оно пахнет домом, — Ацуши рассеянно улыбается. — Я подумал: могу приготовить у Такахиро. Помню, у тебя была классная фритюрница. — Была. И есть, — Такахиро кивает и, поднимаясь, тянет следом Ацуши. — Только зачем вы свою привезли? — Проверить... Вдруг у меня розетка испортилась. — С чего бы ей портиться? — Такахиро отворяет дверь, зажигает свет и скользит обратно, утягивая внутрь Ацуши. Про Оми он словно забывает. Спасибо, дверь перед носом не захлопывает. — Другие приборы подключать пробовали? — Дело в том, что я купил защиту на розетки от детей. Решил попробовать — и больше ничего воткнуть не смог. Вынуть тоже не смог. Хотя там забавные пимпочки в виде мордочек медвежонка и зайчика. — У вас же нет детей и племянников, Ацу-сан, — Такахиро включает свет в гостиной и идет до дивана практически задом наперед, стараясь не терять зрительного контакта с Ацуши. — Нету, — Ацуши вздыхает настолько сокрушенно, словно эта главная трагедия века — отсутствие пищащих и вечно орущих созданий, кроме моментов, когда едят и спят. Зато плюхнуться рядом с Такахиро, поворачиваясь к нему и сталкиваясь коленями — это запросто и без проблем. Сумка с дурацкой фритюрницей маячит здесь же, сбоку. — Пока нету. Оми приходится занимать кресло, стоящее чуть наискосок. Впрочем, обзор отсюда оказывается хороший. Близость Ацуши и Такахиро бесит неимоверно. Зато подмечается, что Такахиро сидит предельно прямо, будто на него натянули корсет. Картинка в голове кажется настолько интересной и пикантной, что Оми делает заметку в голове попробовать на практике. В ближайшее время. В качестве компенсации. — Ну-ка, ну-ка, ваша сестра кого-то ждет? Мальчика, девочку? Хотите, я придумаю красивое имя и даже на табличке напишу канджи. Удача будет сопутствовать, благополучие, здоровье крепкое. Хотите? — Такахиро практически напрашивается на участие в важном событии совершенно чужой семьи. Вспыхивают искорки в глазах, дрожит широкая улыбка. Это странно на самом-то деле. И немного искусственно. Словно Такахиро отыгрывает роль жизнерадостного и вовлеченного. Словно и его подкосили похеренные планы на вечер. Оми супится: не «словно», а так и есть! — По-твоему, я не могу жениться «по залету»? — Ацуши говорит с паузами и слегка запинаясь, щеки его подернуты румянцем. — Вы?! — у Такахиро глаза становятся как футбольные мячи. — Ацу-сан, вы — нет! Вот насчет себя я не был бы так уверен... Оми сильно хочется его пнуть. Ладно флирт хоть со всеми мужиками агентства, но кого это Такахиро собирается «обрюхатить»?! Даже думать об этом противно, да просто представить Такахиро с девушкой в сексуальном ключе не получается. Конечно, все они хоть раз изображали на экранах — в клипах и кино — романтику. Чаще, стоило отметить, несчастную. Но скрытый посыл был нацелен на поддержание традиционного уклада семьи. На трансляцию идеи: без детей нет будущего, давайте сделаем детей счастливыми и вложим в них мечты и идеалы, чтобы они несли их дальше и оживляли искренностью и фантазией. Главная — в определенной степени — песня агентства «Choo Сhoo TRAIN», ставшая настоящим хитом, непосредственно посвящена этой теме. Все эти EXPG, преемственность и участие учеников в лайвах и передачах — туда же. Иногда кажется: ведется пропаганда культа детей. Оми от этого жутко, хотя он понимает, «откуда ноги растут» и необходимость. И всё равно от внушения тянет держаться подальше. А то вроде не паришься, и вдруг Такахиро выдает подобную херь! По залету он женится, ну-ну, кто ж даст для начала? Ацуши снова сокрушенно вздыхает. — Сестра пока активно думает. Говорит: им с мужем и так хорошо. А потом сразу: но вроде пора, возраст, хочется ляльку... Поэтому я склонен ожидать «прибавления». Если моя сестра на что-то решится, она это обязательно сделает. — Погодите, — Такахиро вскидывает брови и стучит пальцами по обивке дивана. — Я правильно понимаю, что ваша сестра еще даже не беременна, а вы уже купили защиты на розетки? — Дети — это большая ответственность и стресс, к которым нужно готовиться заранее. Хоть в чем-то Оми с Ацуши солидарен. — Но не настолько же заранее! — Когда придет час «X», я буду ужасно волноваться и нервничать, поэтому вероятней всего забуду о столь важной вещи. Потом сестра придет в гости, младенец начнет ползать и всё исследовать, а вдруг заболтаемся, не уследим и... Подумать страшно! — Ацуши быстро-быстро мотает головой. Слепо щупает вокруг себя, и Такахиро пулей срывается с места и не менее молниеносно притаскивает стакан полный воды. Ацуши выпивает по маленькому глоточку. Зубы стучат о край. Хуево, наверное, жить с такой эмоциональной восприимчивостью. Это ведь в будущем только произойдет и то не факт. Что же с Ацуши случается, когда всё наваливается внезапно и кучей? Хотя Оми знает ответ. Видел в документалке к «Music», лайву прошлого года, опустошенного, еле передвигающего ноги Ацуши, повисшего на чужих руках. Рюджи на Ацуши очень равнялся и засматривал диски до дыр, периодически приглашая Оми за компанию. Смотрелось и тяжело, и на одном дыхании. Песнями Ацуши буквально вскрывал душу. Кровоточило сердце, и слезы текли сами собой. Придавливало и перетряхивало каждый раз как в первый. За это Оми Ацуши ненавидит отдельно: что не может и в четверть так же. Ненавидит и восхищается до искусанных губ. Признаться вслух не то чтобы сложно, просто странно. Гений Ацуши очевиден. Стоит ли об этом постоянно говорить? Хотя самооценка Ацуши прямо пропорциональна уровню его умений... Поющий, блядь, парадокс. Такахиро успевает устроиться обратно на диване и уложить голову Ацуши к себе на колени. Улыбается, зараза, и волосы перебирает, чуть массируя виски. — Легче? Ацуши кивает едва заметно, больше просто прикрывает медленно глаза. И столько в этом... всего! Благодарности, доверия, любви. Лучше бы трахались, в самом деле. — Вы не волнуйтесь так. Купили защиту на розетки — и хорошо! Медвежата и зайчики и вас радовать будут. А с фритюрницей мы обязательно разберемся. Вот Оми может посмотреть фритюрницу, да, Оми? Оми от возмущения готов поперхнуться. — Я не Кен-чан. И держусь подальше от кухонной техники, кроме рисоварки. Сковороды и кастрюли более чем достаточно для приготовления вкусных блюд. — Пожалуйста, — слово соскакивает с губ Такахиро легко и сразу бьет под дых. — Просто отнеси на кухню и включи в розетку. Если загорится лампочка и поверхность начнет нагреваться, значит, всё в порядке. Если нет — с этим в любом случае будет разбираться специалист. Всего лишь маленькая проверка. Ничего сложного, правда? Оми скрипит зубами. Он терпеть подобного не мог. Прием мамы и учителей. Показать, какой он упрямец, что дело не стоит выеденного яйца и отказ сильно расстраивает «я же к тебе хорошо отношусь» человека. Важность компромисса, умения слушать других и тушить собственные желания ради достижения общей цели. Не попрекая — лицом повозить по грязи. Срать Оми хотел на подобные установки! Оми дышит через нос. Охота огрызнуться, спихнуть Ацуши и сесть к Такахиро на колени, кусая и целуя до тех пор, пока не разлетится вдребезги маска добродетели, а потом сорваться на злой секс. С синяками и царапинами по всему телу. Образы настолько яркие, что Оми накрывает волна возбуждения, темного и тягучего как деготь. А когда сходит — Такахиро смотрит каплю испуганно с застывшим в воздухе «Оми?» — Хорошо, я проверю, — Оми поднимается рывком, подхватывает сумку, оказавшуюся на полу притуленной к дивану. Дурацкая фритюрница бренчит, но Оми даже не пытается быть аккуратным. Чуть не рассекает ладонь, налетев на выступ выключателя. Чуть не наворачивается, зацепившись ногой о табуретку. Чуть не устраивает погром, сметая на пол лишнее. Раз Такахиро не удосужился убраться, то это точно не проблемы Оми. С третьей попытки удается попасть вилкой в розетку. Разумеется, фритюрница работает. Работает, блядь! Чумно мелькает идея вывести ее из строя ради справедливости, ради чертова равновесия Вселенной, чтобы хоть как-то оправдать присутствие Ацуши — не потому что Оми сострадателен, а потому , что жаждет свернуть первому вокалисту «Экзайл» шею. За поднятую сумятицу из-за ничего. Оми зажмуривается и упирается кулаками в столешницу. Уговаривает себя, что скандал — дело гиблое и пустое, что с большой вероятностью на претензии Такахиро выставит за порог его, а не Ацуши с каким-нибудь невъебенным «приходи завтра». Оми ненавидит-ненавидит проигрывать! И в итоге чуть действительно не спаливает прибор. Пластик воняет. Черный дым, к счастью, не валит, но приходится все равно распахнуть окно. Запах, впрочем, кажется, пропитал всё кругом. Дышать невозможно. — Что случилось? — Такахиро залетает на кухню и тут же прикрывается рукавом. Подбираясь боком, хватает Оми и вытягивает в коридор. Прокашливается прерывистой чередой. Смотрит пронзительно и даже немного зло. — Оми! Ты же не маленький ребенок. Если я не сказал «проверив, выключи», об этом стоило догадаться. Элементарная техника безопасности. — А я тупой и ни на что не годный. Пропащий, — Оми усмехается и кривит губы. Горло жжет и хочется сплюнуть. Может, и стоит? Раз репутация испорчена — нехер за нее цепляться. — Пропащий, но не тупой. — Такахиро прислоняется к стене и трет глаз. — Скорее поверю в хитровыебанный план, чтобы привлечь мое внимание. — Ну знаешь. Если тебе западло даже меня выслушать — возвращайся на хуй к Ацуши, — Оми вскидывает руку в сторону гостиной и шипит. — Он же весь такой из себя, предупреждает заранее о визите, не компостирует мозг всякой херью... Приготовь ему сраный карааге и скорми с палочек в одном передничке. Или даже без всего. Ни в чем себе не отказывай! — Оми, — Такахиро морщится и трет виски, — не кричи. — Ха? Ты меня игноришь с момента прихода домой, а теперь мой пируэт тебе не по вкусу? Да в пизду, не навязываюсь, — Оми не различает дороги, просто шарахаясь об углы и стены. Хочется что-то снести, разрушить, перепотрошить. Внутри кипит и трясется, словно забытый на газу полный чайник. Свист разрывает пространство, вода выплескивается, крышка беспрерывно стучит. Не то вот-вот взорвется, не то грохнется. Оми застывает, сжав рубашку напротив сердца. Сердце ноет. В глазах щипет. И трудно дышать. Ацуши, свернувшись калачиком, сопит. Такахиро заботливо накрыл его пледом, и картина настолько умилительная, что становится дико. Оми понимает убийц, лишающих жизни во сне. Во сне проще. Человек кажется даже счастливым. Найти только нож поострее и вонзить до основания. А потом... потом разбираться. Собственные руки в крови видятся настолько четко, что Оми прошивает странная взбудораженность. Он шатаясь нависает над Ацуши, облизывает пересохшие губы и пальцами тянется к чужому горлу, когда его резко дергают назад. Пытаются обнять, но Оми не дается, выкручивается, колотит по чему попадает, норовит наступить на ноги. Не нужно ему утешение! Ничего не нужно! Оми хохочет, срываясь на хрип и всхлипывания. Его стискивают до боли. — Оми... — голос Такахиро звучит как сквозь вату, а образ колышется и расплывается. Искажение, сбой программы. Оми кривит губы и прикрывает потяжелевшие веки, почти уверенный, что приближаются сирены, красно-синие мигалки и строгий вопрос следователя: «Кто вы? Назовите полное имя». — Хирооми! — на Оми выливается вода, много воды, и он прокашливается, отворачивается, прикрываясь руками, и резко садится. Ничего не поменялось. Гостиная окутана сумерками и тишиной. Ацуши спит, вздыхая и хмурясь, будто понимает, что весь сыр-бор из-за него, только сделать ничего не может. Такахиро медленно оседает и роняет кастрюлю. Остатки воды вытекают на пол, и Оми заворожено отслеживает, как они собираются в объемные прозрачные столбики и лениво растекаются лужей. Вздрагивает от капель, стекающих с волос за шиворот и вдоль позвоночника. — Если мне и тебя нужно будет приводить в чувство несколько раз за день, боюсь, я не выдержу... — Такахиро подбирает под себя ноги и больше не шевелится. — Я люблю Ацу-сана, а он любит меня, но нам друг с другом тяжело. Как в легенде, когда возлюбленные по той или иной причине не могут быть долго вместе. — И зачем ты говоришь это мне? — Оми чувствует себя уставшим и разбитым. — Потому что всё сложно и просто одновременно. Я крайне легко влюбляюсь, Оми. Сейчас мне очень нравишься ты. Настолько, что голову порой сносит. Настолько, что я готов поверить, что наконец-то нашел еще кого-то значимого и важного. Но... — Стоило Ацуши появиться на горизонте, и старые чувства вспыхнули с новой страстью? — Они и не гасли, Оми... Я понял, что готов ради Ацу-сана задвинуть на всё, вообще на всё. На горло себе наступить, узлом вывернуться, но сделать его жизнь максимально комфортной. — И кем ты тогда будешь? — Оми кривится, прокручивая в голове весь прохеренный вечер. Образ такого Такахиро ему не нравится категорически . Такахиро пожимает плечами. — Наверное, тем, кем меня никто не знает. Даже я себя такого не знаю. Но ради Ацу-сана готов измениться и себя такого принять. — Ну нет уж, — Оми зыркает и нависает над Такахиро, удивленно вскидывающего брови. Шепчет ядовито-сладко: — Лучше я сделаю всё для того, чтобы ты на меня окончательно подсел. — В таком случае тебе придется всё время быть ко мне в профиль, — Такахиро серьезно кивает, а Оми цыкает, устраивая ладонь на его затылке и притягивая к себе. Не для поцелуя, а для объятия. Почему-то кажется — Такахиро это нужней. Такахиро благодарно стискивает пальцы на его спине, мнет рубашку. Поверх плеча явно отслеживает, как там Ацуши, и только потом зарывается носом в шею. Втягивает воздух, выдыхая медленно. Щекочет губами: «Такой вкусный...» Пожалуйста. Пусть хоть на зуб пробует. Впивается подобно вампиру. Жаль, хватка Такахиро постепенно ослабевает, а дыхание становится размеренным. — Эй! — Оми трясет его и отводит в спальню. Наблюдает за разглаживающими ся чертами лица. Такахиро слишком мил и очарователен. Но в тенях проступают заботы и усталость. Хочется стереть их, сделать жизнь Такахиро лишенной затяжных хлопот, радовать по мелочам и без повода. Профиль так профиль. Подумаешь. Оми не влом. Когда Такахиро засыпает, он даже готовит чертовы карааге и оставляет с запиской «Угощайтесь». А потом плотно прикрывает за собой входную дверь. Репетиции к лайв-туру наваливаются плотной массой. Три-четыре часа каждый день не то чтобы обременяют, но немного лихорадят. К тому же им доверили тему «Мюген», банды байкеров, с которой связано много событий вселенной «High&Low». Оми катается на байке, чтобы поймать настрой, общается с Акирой, непосредственным членом «Мюген» по роли, и торчит в студии с Рюджи, предлагающим дельные советы. Получается драйвово, мощно и с легкой сумасшедшинкой. Подсмотренная краем глаза хореография — под стать. Останется соединить и исполнить со всей страстью. Тема Амамий тоже никуда не девается, и Такахиро дергает, показывая готовые варианты и призывая Оми поторопится с темой для Хирото — тема Масаки почти готова и вгоняет в такой трепет и липкий страх, что Оми долго не может очухаться даже под поцелуями и облапыванием. Явная отсылка к «1984» Оруэлла — очередная грань Такахиро, утягивающая в бездну. На этом фоне откровение, что мир «High&Low» тоже можно назвать антиутопией, замкнутым в себе и на себе городом с определенной системой, кажется обыденно-очевидным. «А еще лого, Оми, нужно утвердить лого!» Сценарий Оми безуспешно читает во время переезда с места на место — канджи расплываются перед глазами и никак не желают склеиваться по смыслу. Такахиро утешает, щебеча, что главное — костяк, а наполнение можно дополнять, изменять, и смело импровизировать в процессе. Оми даже диалог на бытовые темы поддерживает с трудом, поэтому настроен несколько скептично и сценарий упрямо грызет. Где-то между — выступления на передачах, интервью и фотосессии. Еще по плану съемки нового клипа, посвященного выпущенной линейке одежды «JSB». Обрисованный концепт Оми нравится, но в перерывах приходится подбирать образ, и местами Оми чувствует себя разбитым на несколько частей, каждая из которых норовит занять главенствующую позицию и потянуть в свою сторону. Голова к ночи никакая, и Оми отрубается без мыслей и сновидений. В сексе он практически бревно, хотя Такахиро будто с цепи срывается, утягивая в укромные уголки с репетиций «Сандайме» и прижимая к любой подходящей поверхности. Когда после недели вялых трепыханий Такахиро переключается на Наото, Оми удивительно спокоен. И пользуясь случаем, отрубается за столом. На его профиль и приспущенную с плеч кожанку Такахиро по-прежнему залипает намертво, по-прежнему пишет каждый день, а Оми при возможности перезванивает, под воодушевленные речи принимая ванну или проваливаясь в сон. Такахиро потом стебется, рассказывает тому же Наото — а по факту всем «Сандайме» — про ляжки Оми и ярко-малиновую мочалку, про леопардовую простынь и ажурно переплетенные серьги в ухе. Наото отмахивается, а Оми ловит убегающую мысль, что, пожалуй, глазами Такахиро аппетитен и привлекателен и не скрытая ли это реклама? Хотя несмотря на выбор Оми в качестве потенциального партнера — в ответе на провокационный вопрос — Наото с Оми не связался бы ни в жизнь. Даже для разового секса. Без прецедентов , впрочем, не обходилось, но чего только по пьяни не было. Забыть и дальше бежать по протоптанной дорожке, иногда удлиняющейся и идущей зигзагами, а то и вовсе расползающейся паутиной. Тренировки, к слову, не отменяются тоже и частота их даже возрастает. Отличный повод отключить мозг. Особенно с грамотным тренером. Неведомым образом задачи постепенно разрешаются, планки достигаются, проекты сдаются без дедлайнов. Кто здесь хороший мальчик? На фоне усталости все-таки брезжит удовлетворение. Оживает Оми только после первых проведенных лайвов в два дня. Отсыпается день без задних ног — и сразу оживает. Энергия бурлит. Солнце в окно радует, а не раздражает. Оми мурлычет, готовя себе, наконец, завтрак, а не вскрывая упаковку готовой еды. И в процессе шинковки принимает входящий вызов. — Живой? Классно выступили! Увидимся сегодня? — Подъезжай хоть прямо сейчас. Только ни слова о работе. — Понял, — Такахиро наверняка улыбается со своими фантастическими ямочками, и Оми жалеет, что это обычный, а не видеозвонок. — Ты готовишь? — Да. Если поторопишься, может, и тебе что перепадет. — Какой ты добрый, Оми-чан, — Такахиро бурчит и выдыхает в трубку: — Уже лечу. Оми ждет с нетерпением и вместо обычной обжарки мясо маринует и заправляет соусом. Нарезает красиво овощи. Обдает собу кипятком и заливает заправкой с лимонным соком и чили. Запах исходит фантастический. Даже желудок поджимается. А если еще сварить в красителе перепелиные яйца... Увлекшись, Оми лишь с трелью в дверь соображает, что забыл переодеться. Не то чтобы Такахиро смущает домашний шмот с узором из следов волчьих лап, пусть он и вскидывает брови и хихикает. А потом протягивает шампанское. И сгребает Оми в объятие. — Я скучал. Оформлял постер для новой изакайи и два раза запорол, написав твое имя. — Виделись же, — Оми с удовольствием вдыхает запах мыла, чернил и хвои. — Это не то, — Такахиро мотает головой и почти предсказуемо ляпает: — Зомби и привидения заводят меня меньше, чем соня. — Соня, значит... — Ага, с отпечатком подушки на щеке, — Такахиро будто стирает этот след и, чмокнув родинку под глазом, смотрит темно и жарко. — А еще я помню, что ты спишь без белья... Оми целует его, вжимаясь всем телом, с удовольствием ловя жадные прикосновения под футболкой, и чуть не разбивает бутылку, когда Такахиро втягивает его губу, посасывая. Собирается совсем забить на завтрак, но желудок выводит голодную трель. Такахиро снова смеется и тянет Оми на кухню, где восторгается кулинарными талантами и закидывает историями про соленые булочки и мегаострый мисо-суп, делится новыми рецептами «у Кей-сана выпытал» и напрашивается на совместную готовку обеда. А потом Оми садится к нему на колени, и Такахиро участливо сжимает задницу. До спальни они добираются, собрав все углы. А до кровати не доходят пары шагов. Такахиро разворачивает Оми к себе спиной и припадает к шее. Истязает буквально. Втягивает в рот кожу. Покусывает до покалывания вдоль позвоночника. Лижет горящую кожу. С восхищенным ужасом представляется крупный засос. Оми стонет, цепляясь за руки Такахиро, который водит ладонями по бокам и животу, задирая футболку. И мерно трется членом о задницу. Оми хочется упасть, распластаться и предаться разврату. Такахиро мешает. Добирается до сосков, массируя их и выкручивая. Оми на соски слегка пофиг, и он пинает Такахиро пяткой. Выпутывается из штанов и футболки и разворачивается, ловя затяжной насмешливо-дикий взгляд. Такахиро отступает на шаг и стискивает свой пах, сжимает едва, словно умеряя желание. Ну-ну. Старая фантазия вспыхивает с новой силой, дразнит картинками, закручивает в животе тугой узел. Оми решительно приближается и опускается на колени. Сдвигает ладони Такахиро, испачканные чернилами. Нужно попросить его написать что-нибудь кисточкой на обнаженном теле, на вставшем члене, кружа по головке кончиком кисти. Со всей сосредоточенностью и чувственностью. Оми погружается на миг в сладкую грезу, чувствуя, как выделяется смазка, и щелкает пряжкой ремня. Сдвигая ткань, гладит след от резинки — и припадает к выпирающему члену прямо сквозь боксеры. Гладит губами, с нажимом ведет языком и посасывает, ловя охи Такахиро. Пальцами прокрадывается к мошонке, щекочет перешеек и тугое кольцо мышц, в конце просто вцепляясь в ягодицы. Сегодня в меню — извращенный минет. Увлекаясь, Оми всё извозюкивает слюной и трется щекой о уже проглядывающий сквозь влажную ткань член, подцепляет зубами край и мотает головой. Вскидывает взгляд вверх — Такахиро совершенно чумной. Под его густым темным вниманием Оми стягивает боксеры так, чтобы лишний раз проехаться по воспаленно возбужденной плоти. Такахиро рычит и роняет Оми на простынь как в драке. Впивается поцелуем. И, особо не утруждаясь подготовкой, вгоняет и трахает так, что Оми съезжает с кровати наполовину — задницу Такахиро держит крепко. Голова затекает, анус саднит, но остановиться невозможно. Оми лупит ногой и впивается зубами себе в запястье. Кровать шатает словно во время землетрясения, и скрип, кажется, слышит весь дом. Оми мычит протяжно. Подмахивает. И вздрагивает, когда в задницу изливается горячее семя. Такахиро тянет его на себя, обхватывает-облапывает спину и раскидывается по простыне, явно отдавая бразды правления в руки Оми. Нихуя же себе. Мозг откровенно плавится. Из задницы по бедру течет, и жутко хочется на это посмотреть. Но пока на Оми смотрит Такахиро, Оми действует как под гипнозом. Нащупывает тюбик смазки, растягивает слепо — лишь бы свободно входили два пальца — и входит максимально плавно. Такахиро дышит часто и шепчет: «Омиомиоми». В нём по-прежнему восхитительно туго. Оми движется раскачиваясь, почти вытаскивая член и загоняя снова, проезжается по простате, судя по отстраненно-блаженному виду Такахиро. Почти ленивая возня распаляет не хуже безудержной страсти. Жар расползается по телу. Покалывают кончики пальцев. Застыть бы в миге как насекомые в смоле… Оргазм скручивает и волнами отпускает. Раскинувшись на постели рядом с Такахиро Оми ловит зашкаливающий ритм сердца и чувство покоя. Хочется, чтобы так было всегда. Хотя это и веет неслыханной дерзостью, разве не смелым покоряются вершины? — Я люблю тебя, — признание срывается с губ слишком легко. Такахиро косится удивленно и расплывается в теплой улыбке. — И я тебя, Оми. Очень сильно! Из спальни они выбираются , только чтобы сготовить обед, вскрыть шампанское — и с бокалами завалиться обратно. Пьяный поцелуй плавно перетекает в секс. А потом в валяние с болтовней обо всем на свете. Мысленно Оми обозначает день как лучший в своей жизни. Грядущая гонка больше совсем не пугает. И возможность потерять Такахиро — тоже. Хрен Оми уступит больше чем на день. И точно станет тем, к кому всегда возвращаются. Перед «пробой пера» образов Такахиро сидит на байке в наушниках, весь не здесь и с глазами на мокром месте, смотрящими в никуда. Оми подваливает со спины и нагло один из наушников подцепляет. Такахиро вздрагивает, а голос Ацуши выводит последние строчки: «В отзвеневшей весне я вижу твое лицо. Протяни вверх ладони — и ветер к ним припадет. Улетая в далекий край, на память оставь тепло. Сердце мое вечно дрожит и ждет». Кроется что-то предельно личное в этом. Оми поджимает губы и делает глубокий вдох. — Красивая песня. Новая? Раньше не слышал. — Ага, — Такахиро, обычно начинающий распинаться на полчаса, непривычно тих. Краснота мешается на его лице с бледностью. — Она только для меня. — Ясно, — Оми роняет рассеянно, чтобы хоть что-то сказать. Смог бы он написать для кого-то песню? Не потому что надо, дедлайн, альбом, а потому , что требует душа и слова рвутся наружу. У Оми случаются, конечно, приступы вдохновения, но все тексты надо шлифовать. Когда-нибудь у него дойдут руки. Обязательно. Только не в этот год. — Мне не слишком приятно, что ты влез... Но песни Ацу-сана всегда потрясающие и трудно держать их при себе, ни с кем не делясь. — Это не первая? — И не последняя... — Такахиро гладит байк, что символично — с лого Амамий, словно в поддержке, словно удивляясь очевидной, в общем-то, истине. Самое лучшее, что Ацуши мог дать Такахиро — это его песни. — Круто же. Выпусти потом альбом и продай за бешеные бабки. Вместе с эксклюзивным интервью «Пока я куролесил, его любовь цвела». — Оми... Ты сейчас меня троллишь? — Такахиро хлопает глазами и приоткрывает рот. — Не все же лавры тебе отдавать, — Оми протягивает сложенный бумажный платочек как визитную карточку. — Приведи себя в порядок и поймай визажиста, скоро щелкать начнут. Действительно скоро: Акира машет руками, Ган-чан неслышно о чем-то беседует с Кейджи и весь чуть не сияет, Элли разминает плечи и ласково скалится. — Оми-чан! — Такахиро расплывается в улыбке. — Кто тебя укусил, что ты такой заботливый? — Тануки, прокравшийся в ночи к бедному маленькому хаски. Такахиро заливисто смеется, чуть не наворачиваясь с байка. Оми закатывает глаза. Так они друг друга окрестили: Такахиро — тануки, Оми — хаски. А еще — с гордостью и крепкой невидимой связью — братья. Оми за это звание готов грызться до последнего, пусть Такахиро стебется: «Тебя заводит инцест?» Это часть посвящена только Оми. И Оми обещает себе, что займет достаточно места в душе Такахиро, чтобы и после завершения всех-всех съемок остаться особенным. А пока проект только-только начинается, впереди много незабываемых мгновений. — Займите свои места, сделайте серьезные лица! После волны веселья все действительно входят в образ. Атмосфера незаметно сгущается и потрескивает от волнительного ожидания, от возложенных надежд, от великолепия масштабов. Оми чувствует: вот оно. Подступает к горлу, клокочет внутри, толкает вперед и ввысь. Если достигнуть определенных оборотов, можно выйти за пределы Земли... Вспышки перед глазами открывают бесконечность. За спиной будто расправляются крылья. Байк, кажется, взбрыкивает и зовет в путь. Вместе с Такахиро Оми готов отправиться куда угодно: хоть в преисподнюю, хоть в рай.