Сквозь невзгоды

Когда задумываешься о жизни, время пролетает настолько быстро, что, казалось бы, ты вот только проснулся, а уже и близится время обеда, да и день заканчивается. Мысли настолько уносят тебя куда-то в тот период, который наиболее ярок в твоей памяти, а то и напротив, вытаскиваешь из недр что-то скромно затаившееся, что так сразу и не всплывёт. И чем старше человек, тем больше у него копится таких воспоминаний. Леви сидел в зеленом, начинающем слегка желтеть, но всё ещё сохраняющем свежий цвет, саду, провожая взглядом несущуюся вдалеке стаю уток, выстроенную клином. Каждая из птиц летит за вожаком клина, который сокращает им трение об воздух и облегчает полет, пусть сам и претерпевает явное неудобство. За весь длинный путь птицы сменяют друг друга, каждый становится вожаком. Они помогают друг другу, слаженно действуя в этой системе, пусть и ведомые инстинктами. Несмотря на невинность этого природного действия, для прошедшего нелегкий путь Леви это несло свой символизм, отзывающийся чем-то тянущим глубоко внутри. Они следуют за вожаком, как солдаты за своим командиром. И путь нелегкий, с него легко можно сбиться, погибнуть. Так и в жизни. Клин скрылся из зоны видимости за высокую яблоню, на которой уже поспевали плоды. С противоположной стороны от клина начали налетать озарённые солнцем тучи, стремящиеся поглотить свет собой. Несмотря на то, что днем было ярко и горячо, сейчас, под вечер, стало куда прохладнее, и не только от поднявшегося ветра. Близилась осень. Леви поёжился, чувствуя, как коварный холод ветра пробирается под его рубашку, облизывая тонкое тело. На стол, находящийся неподалеку, опустился с зеленой макушки яблони желтый лист с легким стуком, и сразу затрепетал, словно и ему стало очень зябко. Но холод длился недолго, на его плечи внезапно опустилось тепло, вследствие оказавшееся пледом, а принесший это нежно скользнул по шее рукой. Брюнет остался на месте, не поворачивая головы, лишь зрительно ловящий показавшегося слева мужчину, который сел рядом на другое кресло, по привычке расправив пустой правый рукав. Война окончена. Они наконец-то могут быть вместе, никем не обеспокоенные, кроме самих себя и друг друга, освобожденные от своих прежних обязанностей, которые отпечатались на одном потерей руки, на втором пальцев, невозможностью ходить долго самостоятельно и слепотой на один глаз. — Становится прохладнее, — послышался голос слева от Леви. — Ещё немного. Ветер трепал волосы Эрвина, и Леви не мог не наблюдать за этим. Постепенно вечер опускался на землю, наступая вместе с непогодой, солнце светило сквозь тучи. В таком освещении даже загорелая кожа кажется бледнее. И волосы. И глаза. Леви любовался. До сих пор. Постоянно. Сквозь проведенные вместе года, невзгоды, тяготы. Эрвин одним своим существованием хранил в себе воспоминания, и Аккерман благодарил судьбу за то, что его возлюбленный, теперь уже супруг не остался лишь этими воспоминаниями. Он тут, живой, жмурится от щекочущей точёный нос выбившейся светлой пряди и сдувающий её, терпеливо ждет, когда придет время возвращаться домой. — Пойдем. Эрвин немедля поднялся, подавая руку Леви, и тот с готовностью принял помощь от своего мужчины. Он единственный, с кем Аккерман мог отбросить гордость, хоть Эрвин и по-прежнему получал колючки от этого кактуса, но он был рад, что его Леви был по-прежнему им, вредным, ворчливым, порой слишком прямолинейным. И неизвестно, догадывался ли Эрвин о том, или же не знал, что без его существования Аккерман бы просто потух. Сдался. Погиб внутренне. Брюнет предпочитал физически показывать свои чувства. Обращать их в слова ему было тяжело. Дверь закрылась. Вместе с щелчком из открытого окна кухни послышался глухой грохот. Эрвин помог добраться Леви до гостиной и поспешил закрыть окна, чтобы их дом не затопило начинающимся ливнем, который крупными каплями уже стучал по козырьку крыши и стеклам. Дом добротный, но ветер всё равно рвался через маленькую щель в окне. — Чай? — Спрашиваешь. Леви, сидя уже в гостиной, проводил взглядом удаляющегося Эрвина. В нем горел огонь. По-прежнему. Разумеется, время закидало землей его, но он старался упрямо и назло гореть. Теперь уже ради одного. Не ради Разведкорпуса, в котором он, как командор, обязан был быть горящим, а ради того, с кем проводит вместе время, с кем живет и делит одну постель. Эрвин искренне старался не перебарщивать, но у него иногда не получалось, и Леви явно говорил ему об этом. Да, не может ходить нормально, да слеп на один глаз, но не беспомощный. Он и так не отмалчивался до этого, но теперь мог спокойно, подточенный временем и событиями, объяснить что-то. Пусть не всё. Но и он старается. Они оба. Эрвин, несмотря на его большое сердце, всё равно оставался человеком. Леви конфликтовал с ним. Ругался, злился, не понимал. Но конфликты никогда не достигали критической точки. Они для них оказывались сильнее всяких глупых руганей. Горячий пар и чашка грели руки. Также зажженный камин давал обоим тепло. Обычно летом камин игнорировался по понятным причинам, но с каждым вечером становилось всё холоднее, и теплая одежда всё чаще надевалась. Леви смотрел в отражение в чашке, которую всё также держал по привычке за ободок, и даже сумел делать это правой рукой, несмотря на неудобства. Его взгляд метнулся в сторону Эрвина. Снова задумался. — У тебя мозги там не скрипят? — Что? — словно очнулся тот. — О чем думаешь? Говори, — требовал тот. Ему хотелось слушать. Ему нравилось слушать. Низкий голос Эрвина тем более. — О войне…

***

День начался с распахнутого окна. Солнце разливалось по полу, стараясь заполнить всю комнату, пусть тени от встречающихся лучам вещей и предметов мебели не давали ему сделать это полностью, а ветер гулял по дому, довольный, что смог открыть это стекольное препятствие. Леви ковылял по комнате, опираясь на трость. Он вставал по-прежнему очень рано, а практическое бездействие вообще почти лишило его сна. Каждая ночь сопровождалась бесконечными размышлениями, взором в потолок или на мирно спящего рядом Эрвина. Он подошел к их кровати, садясь на неё и касаясь лица Смита, большим пальцем проведя по его скулам. Спящий что-то пробормотал, высовывая руку из-под одеяла и перехватывая холодную ладонь, касаясь губами тыльную сторону и костяшки, открыл ещё мутные после сна голубые глаза, поднимая их на сидящего рядом Леви. — Идём сегодня? — Да. Лужи после вчерашнего дождя не спешили высыхать, но ближе к вечеру их уже не будет. Весело щебетали птицы, прыгая по кустарникам, радуясь последним летним денькам. Глядя на громко чирикающих воробьев, Леви вдруг вспомнились желторотые кадеты, когда они едва поступили на службу. Ностальгическое чувство пронеслось в области груди бывшего капитана, и он едва улыбнулся этому лишь краем губ. Эрвин держал его под руку, хотя Леви всё равно помогал себе тростью. Всё же, ходить для него дорогого стоит. Они не спеша двигались по улице. Знавших этих двоих осталось так мало. Да и шли они чуть поодаль от оживленного потока. Суета больше не для них. Слишком много было спешки в их жизни. Пора отдохнуть. И они пользуются этим. Леви устало опустился на лавочку. Такая нагрузка для него была пусть и посильной, но, если перетрудиться, нога ныла нещадно. Эрвин готов и в этом помочь. Поэтому почти каждый вечер Леви смотрит на него сверху вниз, как Эрвин массажирует ему ногу. Взгляд опустился на профиль сидящего рядом Смита. Он внимательно наблюдал за происходящим и вновь сосредоточенно думал. Раз думает, значит рано или поздно заговорит об этом. Ему нечего скрывать больше. Им нечего скрывать. Они создают своё, новое. — Со дня на день можно открыть лавку. — Радует. Давняя, забитая куда-то глубоко внутрь и больше имеющая третьестепенное место в прошлом, мечта Леви скоро исполнится. Хотя сначала он ругался на Эрвина за то, что тот ему опять пытается вручить в руки едва ли не весь мир. Когда-то он забыл о ней, пока Эрвин не заговорил с ним об этих мечтах. Давно, у Эрвина была мечта узнать о содержимом подвала и подтвердить теорию отца. Он узнал. Многих трудов стоило не уйти в землю от бесцельности существования. Теперь он живёт ради Леви. И них. В последнее время слишком ветрено. Стен больше нет уже несколько лет, и ветер дикими вихрями по-прежнему носится по городам и полям, поднимая клубы пыли, но и даря долгожданный свежий воздух заместо затхлости. Он шумел в листве, в кустарниках, ласково и дерзко трепля по волосам. Леви поправил челку, поднимая взгляд в небо. Перистые облака неслись по небу, словно соревнуясь с потоком воздуха. Насыщенно синий цвет вновь напомнил об Эрвине. Леви снова улыбнулся сам в себя, мельком окинув взглядом сидящего рядом Смита и сжал крепче его руку. Двое снова были в пути. В поле зрения показалось кладбище. Сколько людей было похоронено, Леви не мог даже сосчитать. Подопечные, друзья, другие люди, коих он не знал, а кого-то мозг стер начисто, как причину стресса. Однако, их жизни не были утеряны зря. Наконец-то теперь все люди были свободны от гнета титанов. И никто не умрет от того, что их сожрали. Подростки не будут умирать так рано. Леви долго убеждал Эрвина. Вина незримым грузом висела над ним. Слишком много он брал на свои широкие плечи, даже то, что, по мнению Леви, его не касалось. От этих воспоминаний не так просто избавиться. Они стараются. Кладбище осталось позади. Они возвращались домой той же тропой, ни о чем не разговаривая, лишь молча питаясь обществом друг друга во время неспешной прогулки. Эрвин терпеливо медленно шел, придерживая под руку Леви. Брюнет ощущал, как горит его нога, и от этого дыхание стало поверхностным, но вместе с тем и тяжелым, пусть он и старался не показывать дискомфорта. Он никогда не любил жаловаться. Ни сейчас, ни раньше. Шаг за шагом, он двигался дальше, неосознанно для себя крепче хватаясь за Эрвина, который уже понял, что стоит быть аккуратнее. Взять на руки он его не сможет, а на спине Леви не усидит, да и кто его заставит? Леви ощущал всей кожей, что Эрвин хочет что-то предпринять и ослабил хватку. — Как ты? — не сдержался всё же Эрвин. — Неплохо, — немного хрипло процедил после долгого молчания Леви. — Тебе больно? — Терпимо. — Ещё немного. Немного оказалось чуть дольше. По крайней мере, Леви так казалось из-за трудности ходьбы. Даже трость не помогала ослаблять хоть чуточку боли. Знакомая крыша показалась спустя время. Они медленно шли обратно, ещё медленнее, чем когда выходили. Оказавшись во дворике их дома, Леви не выдержал и присел на кресло, где вчера провел весь вечер. Снова знакомый пейзаж. Трава, забор, ограждающий их территорию, яблоня… Три яблони. Эрвин потянулся, разминая застоявшиеся после ходьбы мышцы спины. Леви неустанно блуждал по нему взглядом. Всё такой же высокий, сильный, крепкий. Пусть и осанка его немного сгорбилась, словно вина действительно на нем сидела, придавливая, но он по-прежнему был самым прекрасным в глазах Леви. И это было взаимно, ведь можно уловить обожание в глазах Смита, когда он поворачивал взгляд к тонкой фигуре Леви. Аккерман не понимал его тягу. Но принимал. И был тихо счастлив, что это взаимно. Дверь закрылась. Вечерело. Леви откинулся на кресло, прикрыв на мгновение глаза. Длинные пальцы мягко, но напористо провели по его икре, поднимаясь выше до колена и бедра, и ведя обратно. Брюнет ощущал, как гудит его нога, и каким волшебным образом помогают обычные плотные поглаживания от Эрвина. Боль почти утихла, но неприятный отголосок всё равно сквозил изнутри. Горячие губы коснулись его колена, Леви тихо выдохнул, открывая глаза. Он смотрел на светлую макушку перед собой и мягко коснулся её кончиками пальцев, перебирая золото волос. Кое-где блеснула седина. Они не вечны. Но счастливы. За окном сидели двое у камина. В щелях посвистывал ветер. На уличный столик с яблони опустился ещё один жёлтый лист.