никогда не поздно

думать об этом в центре москвы было особенно волнительно. достаточно было просто представить, и внутренние органы сладко стягивало, пряча в самую глубину щепотку острого стыда. саше казалось, что все уже ушли, и, оставшись вдвоем в коридоре, он смог выдохнуть с той степенью свободы, на которую был способен в присутствии московского. тот с бешеной скоростью тыкал в экран телефона, не отрывая от него сосредоточенного взгляда. наверное, там было что-то важное. кто-то важный. саша коротко и тихо прокашлялся, и миша поднял голову: – я задержусь. тебе вызвать такси? романов успел открыть рот, чтобы согласиться: он мог сделать это сам примерно тысячу раз, но позволять мише проявлять некое подобие заботы вошло у него в привычку. но слова замерли у него под кадыком. из распахнутой двери кабинета быстро вышел запихивающий на ходу бумаги в портфель костя, уверенно и четко выдавший: – я подвезу. он даже не остановился после, а саша готов был поклясться, что костя сменил траекторию своего движения за пару секунд до того, как его плечо ударилось бы об плечо миши. и больно бы было совсем не уралову. московский кинул раздраженный взгляд в его удаляющуюся по коридору спину. мало того, что тот бесил его на собраниях, так и за его пределами умудрялся. саша должен был мягко коснуться миши, его локтя или ладони, чтобы отсигналить призрачное «я рядом»; но он пожал плечами. – до вечера. костя дождался его у лифтов. само здание, в котором они собирались, гнетуще давило стенами, поэтому зеркальная коробка, отсчитывающая этажи до минус первого, и вовсе казалась стеклянным гробом. саша разглядывал свое отражение – синяки под глазами были едва заметны, но куда больше тревожили их причины. и тугой ворот бадлона давил как удавка; костя отзеркалил эту мысль и ослабил галстук на своей шее. на парковке было прохладнее, и лишь совсем далеко взревел мотор чьей-то тачки. саша знал костины привычки, а еще лучше загоны на тему контроля, упирающиеся даже в то, что в чужом городе он арендовал себе машину и только в форс-мажорах пользовался такси. это означало держать все в своих руках и ни от чего не зависеть. лет тридцать назад уралов даже пьяным за руль садился, лишь бы никому не позволять делать ему одолжения. и, только хлопнув дверью с пассажирской стороны, саша выдохнул по-настоящему. в салоне не пахло ни мерзким елочками, ни хьюго боссом, ни мятными жвачками. пахло ничем, и это был почти что синоним свободы. саша глухо стукнулся виском об окно, долгожданно расслабившись. костя завел машину, потыкал по панели, занес палец над навигатором и поднял на романова взгляд, не выражающий ничего, кроме ожидания инструкций. – давай выпьем кофе. если бы московский не был занят, пришлось бы лгать. и никогда не угадаешь степень его загруженности и слепоты в тот или иной момент времени. но саша так часто резал эти провода, то отдаляя, то приближая катастрофу, что теперь его не волновало тиканье бомбы. костя вбил адрес отеля, в котором он остановился, и они неспешно двинулись с места. одиночество дома было уютным: ластилось к ногам как кошка, трепало волосы майским ветром, заставляло чувствовать себя главным героем недописанной книги. здесь – в городе, так и оставшемся чужаком – оно замирало лезвием возле горла и все оттягивало муку, потому что мукой была не боль рваной раны, а ожидание пролитой крови. в машине было тихо: им совсем не требовалось разговаривать, чтобы чувствовать важность и силу той связи, что все предательски не рвалась. саша, сидящий рядом с костей, был основой, данными по умолчанию и самой заезженной классикой. никто не удивился бы, увидев их рядом. наверное, никто бы не удивился, узнав, какой страшной рекой эта связь разлилась. чем богаче отель, тем более он безлик. блестящий фон как красивая рамка для обрамления, но в ней нет ничего, кроме вложенных денег. у саши не было выбора: его вещи лежали у московского дома, и он тоже должен был лежать среди них. но чужая квартира была таким же пустым шаблоном, как холл гостиницы, пересечь который хотелось как можно быстрее. косте казалось, что он держит все под контролем. все это – давно обдуманное решение, сделанный выбор, осознанный шаг. за спиной закрылись двери еще одного лифта, и он устало прислонился к стенке. саша замер с противоположной стороны: его внимательный взгляд не читал мыслей, а повторял когда-то заученные наизусть. и не было никакого отчаяния. сашины глаза – это предсказуемость и покой, как прогноз погоды, предупреждающий, что ливанет дождь, чтобы у тебя хватило времени захватить зонт. лицо кости смягчилось: расслабились мышцы и бесшумно отслаивалась старая маска. у отчаяния глаза были черные-черные, и никуда он не мог от них деться. опустишь веки, и там тоже будет черно, поэтому костя фокусировал взгляд и смотрел на сашу, как на произведение искусства. любовался, но, слава богу, сегодня никаких музеев, и всех драгоценностей можно будет коснуться рукой. это не поиск тепла, все страшнее – поиск лекарства для недающей покоя болезни, будто морфий в разодранный сгиб локтя. костя прощупал сквозь ткань брюк карту от номера, валяющуюся у него в кармане, и саша плавно оторвался от стены, в один шаг сократил расстояние, нырнул ладонью следом, вытащив ее себе. костя вспомнил чего не хватало все это время – биения его, наконец-то, отозвавшегося сердца. во втором кармане остались нетронутыми заранее припасенные сигареты. пустые коридоры подыгрывали, скрывали, играли в молчанку. костя кивнул на дверь, и, щелкнув ключом, саша обозначил точку невозврата. она была потеряна где-то давно, осталась в легендах и полубреду, но ее силуэт возникал на пороге всякий раз, когда его нужно было переступать. романов придержал косте дверь, и стекла его очков ослепительно ярко блеснули. внутри помещения костя аккуратно снял с себя пиджак, повесив его на стул; саша невольно залюбовался этим жестом, подумав, что миша скорее бы кинул его через всю комнату. в ней царила уютная полутьма от плотно задернутых штор. он тоже скинул пиджак, не чувствуя ни скованности, ни неловкости – усталость и практически никакой романтики. остановился возле кровати, заведя руки назад так, чтобы расстегнуть цепочку на шее, но пальцы наощупь столкнулись с чужими. костя замер за его спиной, бережно щелкнул застежкой, и подвеска стекла у саши по груди в подставленные им ладони. по его животу неспешно поползла костина рука, чуть притягивая к себе, и этой силе нельзя было противиться. костя повел носом по длинной шее, глубоко вдыхая запах мягких волн его волос. – я в душ. саша коснулся пальцами его ладони и выцепился из слабого замка. пошарился в тумбочке, оставив на ней очки. костя покорно осел на кровать. так было правильно. если каждый раз выигрывать маленький бой, то когда-нибудь выиграешь всю войну. его движениям не была присуща несдержанность и импульсивность; они были тягучими и неторопливыми, потому что каждому из них он знал цену. эта пауза, растягивание процесса, вполне удачные попытки вести себя по-взрослому давали одну страшную побочку: не было спешки, чтобы забыться. чтобы потом обманывать себя состоянием аффекта и сиюминутной слабостью, глупостью. нет, закрывая за собой дверь в ванную и откладывая снятую одежду в сторону, саша тоже со смирением понимал, что времени у него полно. оно все уйдет на то, чтобы он максимально тесно прочувствовал всю неизбежность. косте думать было не о чем – никаких дилемм, обещаний, никому не нужных сопливых признаний. главное не закрывать глаза, чтобы тьма нефтяным пятном не заполнила полость под ребрами. скинутая рубашка была словно выброшенный белый флаг, и без нее было проще. саша оставил бадлон в ванной, намокшие кончики его волос прилипли к шее и холодили кожу, что должна была вот-вот разгореться. это многое значит – желание, в первую очередь, смотреть в глаза, и поэтому саша смотрел. подойдя к постели, взял лицо кости в свои холодные от воды ладони и огладил его скулы большими пальцами. никакого таймера больше не было, мир за окном, должно быть, уже сгорел, а москва допылала в последнем пожаре. тут был душный воздух и тишина; костины руки вновь легли ему на талию, и, оказавшись у кости меж расставленных коленей, саша наклонился, чтобы поцеловать его так трепетно и важно, как целуют только первую любовь. пальцы кости мгновенно сжали его бока сильнее. впустить язык, смять губы, запрокинуть голову сильнее, чтобы саша ни в чем себе не отказывал. его ладонь сползла ниже, опустилась на крепкую шею, и возбуждение горячей волной накрыло от всего и сразу – от прикусанных губ, сильной хватки, самого факта, что костя, его стена и опора, плавится воском и подчиняется. саша оттолкнул его в плечи, выпрямился, щелкнул ширинкой и выбрался из оставшихся штанов. все движения, что у любого другого бы были неуклюжей возней, у романова получались такими естественными. костя жрал его нехитрые действия взглядом. тысяча описаний тому, что они делают, могли быть оспорены, кроме того, что все это было красиво. саша, нависший сверху, и дрожь его пальцев. косте нравилось смотреть, как в нем доходит до кипения это разрастающееся желание, и целовать его мягкие губы, глубже обводя небо, щеки, язык языком, чтобы все волнительное превращалось в взволнованное, и голод в поцелуе был вопросом времени. саша громко выдохнул косте в рот, губы его налились цветом. оседлав тому бедра, он расстегнул брюки и крепко сжал в ладони полувставший член. лаская его, он коснулся кости губами в низу живота, мокро целуя горячую кожу. под его губами напряглись мышцы, и костя весь стал отлитым из огненной стали. тишину разорвало насильственно и резко: заорал телефон, и уралов подскочил, потянулся к трубке. саша с любопытством наблюдал за тем, как эмоции сменяли друг друга на его лице. испуг и стыд – все знакомое и родное, а затем задрожал в полумраке дальний огонек надежды, и потух под будничным разочарованием. костя выключил звук и бросил трубку обратно на место. – можешь поговорить, – без капли ехидства и насмешки, совсем просто и искренне выдал романов. – это… – костя завис, цепляясь за определения, – не нужно. саша дописал себе в голове: не в том времени, не в том месте, снова не тот человек. так грустно и жалко, что почти что смешно. косте не нужны напоминания о том, насколько глубоко в нем проросла его тоска. и слезать с его ног было бы оскорблением. сбитое настроение саша любезно вернул, вытащив его член и широко проведя по нему языком. ничего лучше, чем он, от этой тоски не спасало. костя рвано задышал сквозь зубы, не смея оторвать глаз от изящного прогиба чужой спины. саша старался еще: обхватил губами член, с каждым движением позволяя головке скользить все дальше и сперва помогая себе рукой. целовал его – мокро, долго и любовно. облизывал горячую кожу, глотая запах возбужденной плоти вместе с каплями смазки, и натягивался на член целиком, сжимая его между щек. он знал, как это делать, и знал, как косте будет хорошо – чтобы узко и жарко, чтобы до самой глотки и опухших губ. старался, ведомый чужим жарким дыханием и судорожно сжимающимися руками – отсасывал медленно и глубоко, заглатывал, чтобы член скользил по языку, по тесноте тугого рта. у саши талант – толкать костю к грани, и тот к черту послал свой обожаемый контроль, когда романов отстранился на мгновение и потому через секунду упал спиной на постель. костя сверху – это неизбежное и монолитное. как клетка, как западня, и саше так стыдно считать себя жертвой, но, боже, как ему противостоять. его горячие губы на шее и на груди: хотел впиться зубами, но не посмел. знал, что не сдержится и вырвет кусок плоти, захлебнется в этой крови. тяжело стянутые возбуждением внутренности ощущались перемолотым месивом. у саши вылизанная шея горела огнем, под зацелованной грудью билось слетевшее с катушек сердце. его ладонь огладила косте спину по позвоночнику, вновь легла на член, и тот одним слитным движением выпрямился, окинул тело под собою напрочь выцветшим темным взглядом. саша помог ему избавиться от брюк и белья – трогать костю до ломоты в пальцах хотелось. как здорово и каждый раз приятно было ничего не объяснять. ловить секундные взгляды, чувствовать даже на кончиках пальцев. все казалось таким настоящим, когда он был рядом – словно одно его присутствие обещало защитить и спасти. все исправить. предателями были все. оба носили с гордостью это клеймо, хвастаясь друг перед другом старыми ранами. когда ты видел человека обнаженным до костей, то голая кожа становится пустяком. естественно и гармонично, будто кем-то так и было задумано – саша, откинувшийся на кровати, и костя между его разведенных ног. друг без друга сплошные помехи, но вместе легко хвататься за нужную радиоволну. от прикосновений к бедрам у саши мелко вздрагивал живот, натягивалась кожа на ребрах. костя подтянул его к себе ближе, провел пальцами по влажному входу – умное решение растягивать себя в ванной. правильные детали сломанного механизма. все должно быть вдумчиво, взвешенно, будто бы по любви, и костя был ласковый до одури, когда медленно входил внутрь, задерживая дыхание так, чтобы вдруг не сорваться. одной рукой опираясь на кровать возле сашиной головы, второй он помог ему закинуть ногу себе на поясницу – угол проникновения сменился, член скользнул так глубоко, что саша выгнул спину, тихо зашипев. костя как зачарованный смотрел за тем, как болезненно нахмуренные брови расслаблялись, как уравнивалось дыхание, сквозь которое едва слышалось его «двигайся». тугие стенки плотно обхватывали твердый член; костя бы рад, но не был способен на резкость. на медленные глубокие движения внутри себя саша отзывался, хватаясь за разлет костиных плеч, и тяжелое его дыхание так и норовило обрести звук. волосы мешались, липли к вспотевшему лбу, взгляд едва фокусировался, но саше хотелось смотреть, касаться, принимать, не позволяя себе ни секунды сомневаться, что костя здесь с ним и для него. и что нет в его голове никаких силуэтов и дымного следа, есть только желание, острое и нестерпимое, толкаться глубже, втрахивать сашу в кровать все сильнее. он сверху был сгустком жара, залитым в кожу раскаленным металлом, и саша жегся об него всем телом, когда боли совсем не осталось. ничего не осталось – ни правых, ни виноватых. никаких обстоятельств, что заперли бы их в рамки, заставляющие склонить голову и спрятать свои желания под замок. саша сглотнул, как если бы глотал ключ от всех своих секретов: каждый из них принадлежит косте, льнет к его рукам. кожа об кожу билась грязными липкими шлепками, ласкающими слух и подчиняющими себе сердечным ритм. в косте сила и нерастраченная, копившаяся годами любовь, которую ему было некуда деть, а саше – нечем было за нее платить. его закинутые на костю ноги мелко дрожали в бедрах, он чувствовал проглоченный огненный шар, что золотом и кипятком лился внизу живота, замыкал все нутро в одно голодное нетерпение. и костя вновь хватался за чужую мысль, как за нитку; руки его сжимались на чужих бедрах сильнее и крепче, член входил до конца, выбивая из глотки у саши стыдные жадные стоны, один из которых оформился в слово: – сильнее. кто еще его попросит быть собой? кто еще с ним будет таким откровенным. на напряженных руках у уралова очертились рельефные мышцы. он может вынести все, кроме этого голода, заставляющего его терять человеческий облик: поплывший взгляд блестел и плавил, шумные вдохи и сотню раз облизанные губы. можно было снять последние печати, и саша вдавил ногти в его плечи со всей силы, пока размашистые движения бедер заставляли его спину гнуться. даже касаться себя не было сил – костя так сильно вдалбливался членом, что кончить можно было только от этого. но он остановился, зашипел сквозь зубы, уткнулся губами саше в шею, впившись в нее намертво и словно куда-то в артерию прошептав: – можно? саша вздоргнул: тебе все, что захочешь; но промолчал, протянул руки к его лицу – костя был мокрый, горячий, красивый, невыносимый. романов устраивал пытку самому себе, оттягивая момент, ставя на короткую паузу разгоревшееся пожаром удовольствие, а остановившийся костя дал прочувствовать всю тяжесть положения – свой член внутри, пульсирующий, заполнивший так, что саша едва снова вспомнил, как дышать. сладостно и болезненно, так хорошо. его дрожащие пальцы коснулись лица кости, небрежно убрали волосы с взмокшего лба и замерли на мгновение, позволяя рассмотреть незнавшую пощады темноту его глаз. губы дрогнули, с них сорвался спасительный выдох. саше ни капли необдуманно оказалось необходимым довести эту близость до абсолюта, и что-то безумное выдыхали его легкие вместе с «можно». он повел бедрами, заставив член двигаться в себе, и исступленное, пьяное было в его голосе, пока «кончи в меня» раздавленным шепотом, и руки сильнее цеплялись за мокрые, крепкие плечи. и что-то еще съелось в длинном стоне, потому что ни на языке, ни в голове не осталось более ничего. чужим оргазмом дрожь во все тело, а костя, не вынимая члена и даже не отдышавшись, заставил сашу прогнуться в спине и, запрокинув голову, низко и протяжно стонать за пару движений ладонью по члену. громче звона в голове, было только его тяжелое дыхание. от кости ожоги по всему телу и один выстрел насквозь сердца. оно билось бешено в самой глотке, не давая дышать, и казалось, что самое время, чтобы умереть и больше никогда себя не мучать, но импульс от сквозной раны решил иначе. костя впился в его губы и целовал так, будто жаждал выпить до дна. отсутствие воздуха множилось и душило, и, отстранившись, он еще смотрел за тем, как долго саша хватал его ртом словно рыба. костя рухнул рядом на кровать, позволяя усталости слиться с послеоргазменной негой и затопить его тело. не стало хуже, тревожнее или брезгливее, как бывает всякий раз не с теми и не так. с сашей было хорошо – слушать, как успокаивается его дыхание, и приводить голову в порядок самому. эти блаженные минуты были как слепое пятно – самое уязвимое место, тщательно охраняемое, скрываемое, но беззащитное. и думалось, что плевать, какой город цвел и задыхался за окном, потому что для них все было бы так же. саша прижался ближе: перекинул через костю руку и ткнулся лбом в его горячее плечо, ненавязчиво прося заслуженной ласки. по его голой спине тут же прошлись кончики пальцев, медленно гладя нежную кожу. саша осуждал себя лишь за одно: за то, что теперь представлял, как могло бы быть иначе, прекрасно зная, что костя представлял себе другое. в подтверждение его мыслей, уралов лениво потянулся к брошенным подле кровати штанам, разрывая объятие. вытащил из кармана пачку сигарет, про которые вспоминал, только когда нервничал или после секса. в москве каждый раз выбивалось два из двух. саша поднял на него глаза, и голос его зазвучал то ли расслабленно, то ли равнодушно. – мы могли бы быть вместе? вернувшись в полусидячее положение, костя деловито щелкнул зажигалкой. – история, – сказал он, плотно зажав сигарету в зубах, – не терпит сослагательного наклонения, – глубоко затянулся с таким откровенным удовольствием, – уже поздно. саша улегся к нему обратно, теплый бок его грел словно печкой. – да, наверное, поздно.