Завтра была война

Возможно, удача и вправду отчасти управляет человеческой жизнью, пестрой тенью рисуя тёмные пятна на карте нашей судьбы. Харуки Мураками, «НИЧЬЯ НА КАРУСЕЛИ».

      Намджун лениво переключает каналы, едва нажимая на клавиши. Держа в мягком свете, на чёрно-белом экране телевизора местный военкомат рушили и снова, и снова, и снова: под разным углом съёмки, с различных камер ночного наблюдения (и на каждой никогда не совпадало время), с треском в звукопередаче и еле слышным приказом «к ноге!»              Студенты повышенной школы, транслировавшиеся на следующем канале, издали книгу с заявлениями против университетского образования; японские хиппи изображают яркие картины на голых телах женщин, окутанных дымом от кальяна. И там, и там в демонстрациях непременно принимают участие смазливые парни, явно не знающие о существовании бритвы, — для них центральным моментом были женщины.              Намджун выключает телевизор, наигранно устало потирая глаза.              «Пора выбрасывать к хуям этот ящик, — поспешно думает он, не отстраняя руку от лица. — Что будет дальше?»              Нет, правда, что его ждёт? — Быть может, рутина из окладов, горящие траншеи, облитые керосином до самых жилых районов, или приказ с винтовкой наперевес врываться ногами вперёд к друзьями, даже не дожив до тридцати?              Намджун вовсе не хочет уйти без какой-либо истории за собой и лечь в землю сырой личностью, и чтобы его родные и друзья однажды увидели ограду с крестом и его выгравированным именем. Хотя как его звали, уже никто не вспомнит.              А может, и вспомнит, даже придёт с ним повидаться старый друг — он, отбрасывая носком ботинка ошмётки грязи, привычно обронит колкую фразу (острее ножа ранит до самых мягких тканей). Но напоследок его друг обязательно скажет: «Дурак ты, как же я скучаю». Почему-то Намджун не сомневается в этом.              Ему всегда нравилось, что Юнги, несмотря на низкопробный антураж, был способен прикинуться и грубым хулиганом, и братом намного роднее семьи.              И если «брат» смотрит на него с интересом, он по-своему добр и внимателен, можно ли сомневаться, что однажды — ради какой-нибудь забубённой отмазки или кривляющейся гадости — он столкнёт Намджун со страшной пропасти?              В полутьме Намджун находит стационарный телефон и по памяти набирает номер Юнги. В первый раз он ошибся на одну цифру и сбросил, во второй терпеливо слушая визгливые протяжные гудки.              — Привет, это Намджун…              — Идиот, я помню твой номер, — мигом прерывает его Юнги привычно заторможенным от веществ голосом и в конце зачем-то шёпотом повторяет «идиот».              Почему-то Намджун не чувствует себя задетым — наоборот, ему только приятно оттого, что Юнги учил и запомнил несчастные цифры его номера.              Тут же проявляется сосущая, жадная тоска по Юнги: сумасшедшему, перевозбуждённому, на взводе, на изломе; кажется, только год назад Намджун видел его скучающим.              — Приходи, Юнги, — зовёт того Намджун. — Ты приходи только, у меня есть ПВП под плинтусом.              — Боже, а я только этого и жду, пока ты меня поманишь, — язвит Юнги, шумно дыша в трубку. — Мне только ошейника не хватает с кличкой.              Его слова, теряя форму речи и словно смешиваясь с винными парами, забивающими дом до самых углов, украдкой добираются до глубин сознания Намджуна. В речи Юнги снова проскальзывает что-то не только циничное, но и почти клоунское. Слушая это, Намджун слабо придаёт какое-либо значение его словам, вдруг заметив, что он зачем-то крутит на пальцах провод телефона.              — Так ты придёшь, Юнги?              — Как будто ты даёшь мне выбор. Да приду я.              Намджун представляет, смотря из окна: с той стороны реки, с улицы, разбомблённой с два десятка лет назад, придёт его старый друг, и со странным нетерпением этого ждёт. Юнги придёт к нему, какой он есть, каким он был и ранее: полным противоречий в своих высказываниях, далёким от всякой ответственности, смотрящим на мир как на трофей, доставшийся по наследству.              Пускай Юнги приходит к Намджуну в грязи или пропитанный известью — тому плевать; к нему постоянно есть ненормальная привязанность, как к уличной собаке, которую он выхаживает собственными руками.              Он может прийти грязным, неотёсанным или же, наоборот, опрятным, свежим и чистым. Может, с оторванными конечностями, выбитыми зубами или разбитыми висками — для Намджуна он навсегда останется «Юнги», другом и, конечно же, братом, как не может и не будет никакой другой человек.              Юнги приходит без пятнадцати десять, быстро стуча по двум смежным дверям, и громко выкрикивает: «Открывай, болван!» Намджун не видел его ни с той стороны реки, ни на мосту; так же движутся люди-призраки в вагонах метро, когда-то отрёкшиеся от реальности в попытке получить лучшую жизнь, полную радости и удовольствия, бегло проходили мимо, скитаясь из вагона в другой, смешивались с толпой однообразных лиц и всеми забывались.              Намджун резко распахивает двери, наваливаясь на один из косяков, и полупьяно улыбается Юнги. Тот всё такой же, каким он и был, но пришёл к Намджуну таким, каким тот его хочет видеть.       С тёмными кругами под покрасневшими от ветра глазами, растрёпанными некрашеными волосами, но совершенно чистый. Совсем как раньше. Даже дырки на одежде из-под упавших сигарет остались на тех же местах.              Намджун пристально ищет в Юнги какие-то изменения: по глазам, во взгляде, интонации и движении губ, — но не находит ничего, помимо обыденных привычек. Но что-то, очевидно, поменялось. Что-то повисло в воздухе, и если дело не в Юнги, так в самом Намджуне.              — На улице как в морозилке, — наигранно вздрагивая, произносит Юнги.              Котловину города со всех сторон обступают зелёные сопки. С час назад прошёл короткий ливень, и после него задул сырой, пахнущий рекой западный ветер. Всё ещё дрожат листья деревьев в виноградном саду, а следом колышутся и шторы. Ветер доносит и визг шины «Джипа», и противный дым, встающий из асфальтовых воронок.              — Ну, я здесь, — похлопывая по карману тонкой зелёной куртки, роняет Юнги. — Ты мне ПВП обещал.              Он, наскоро сбросив обувь, проходит через прихожую на крыльцо сзади дома, а пересекая гостиную, пальцами обводит заплатки спинки дивана. На фалангах Юнги Намджун замечает засохший комок мази и свежую рану от затушённой об кожу сигареты.              Метнувшаяся на стену тень Юнги из абсолютного «ничего» сотворяет сверкающий, словно натёртый влажной тряпкой, новенький автомат, только сошедший с конвейера. Автоматически проворачиваются металлические детали, и в наступившей тишине громко стрекочет затвор, выплёвывая устрашающие вопросы: «МЫ ТАКИЕ?» и «КАК МЫ СДЕЛАЛИ?»              Лениво садясь на крыльцо, тень Юнги забрасывает автомат за плечи. Несколько секунд тень висит в отражении стеклянной двери, обретая чёткие контуры, пока Намджун не встретился со взглядом Юнги, смотрящим через отражение.              — Ни одного грамма у меня нет, — отвечает Намджун, преследуя до крыльца Юнги и навалившись на створку дверной коробки.              Похоже, это стало своеобразной привычкой: вот так смотреть на Юнги сверху-вниз, находя в нём совершенно новый, ирреальный мир, отличающийся от мира вокруг тем, что внешне нельзя понять, что происходит в недрах сознания Юнги (а быть может, под газовыми облаками космического гиганта).              — Что, даже под плинтусом?              — Не-а.              Вдруг Намджун замечает, что от волнения забыл, как работают собственные пальцы. Он всегда пытается как-то угодить Юнги, лишь бы тот не удалялся, не терял к нему интерес. Теперь же во рту вдруг пересыхает, и вместо привычного нервного кашля получается глухой старческий всхлип.              — Ну дурак ты. Твою мать.              Юнги выуживает из кармана куртки полупустую пачку отцовских сигарет «Hi-Lite» и, зажав зубами одну, слегка намокшую из-за отверстия в крышке, прикуривает лижущим огнём зажигалки.              — Видел, что по центральному каналу показывали? Какие-то выблядки написали неправильный иероглиф, и из призыва «к оружию!» пацаны призвали к экзаменам. Все говорят об этом.              За мгновение до этого им совсем не было никакой нужды говорить. Намджун, заворожённый, как выпускает излишки дыма Юнги, кивает ему с косой улыбкой.              — Грёбанный ящик. Сегодня передавали, что Хошимин будут бомбить. Эй, а ты не хочешь увидеть краску на хиппарской пизде? — Намджун внимательно смотрит, как театрально морщится Юнги. — Крыльцо мокрое, — бросает он прежде, чем тот снова затягивается.              — А, плевать.              — Ну и мне, знаешь ли, тоже.              Намджун садится к Юнги не слишком далеко, но и не слишком близко, — в самый раз, чтобы взять сигарету из его пальцев и закурить. Он курит осторожно, наслаждаясь первыми затяжками и тишиной между ним и Юнги, неподвижно и внимательно смотрящим на него. В воздухе млеет синеватый дым.              — Как скоро рассвет будет? — вдруг задаёт вопрос Юнги и, на самом деле не ожидая ответ, перебирает между пальцами полузаконченную сигарету.              Намджун отчего-то покачивает головой из стороны в сторону, обдумывая, и наблюдает, как быстро растворяется табачный дым в зыбком, влажном воздухе.              — Около пяти, может, половины шестого. В этом месяце ночи становятся дольше.              — По-моему, с заката прошло уже слишком много времени. Ты представляешь, так мы и будем жить: от заката до рассвета, постоянно чего-то ждём, ищем… Да что это я.              Руку, тянущуюся к Намджуну, тот называет добром, вырвавшимся из-под груди. Намджун делает очередной затяг, намеренно прикоснувшись к длинным и шишковатым пальцам Юнги.              — Папа так же живёт. От бутылки к бутылке: пьёт, продаёт, покупает, разливает, разбивает, вливает. Я думаю, скоро он признает, что ни мама, ни я не сдались ему к чёрту. Только спирт ему подруга. Уёбок.              Так и будет: от заката до рассвета последующие пару лет папа будет пить, а Юнги — приходить к Намджуну какой он есть, как больная собака с улицы, учуявшая запах еды. Маятник станет неизменно раскачиваться, движение пойдёт по кругу, а Намджун всё будет его ждать с проглоченными куда-то вниз горла словами: «люблю тебя».              А придёт ли Юнги ещё раз?              — Ты будешь приходить ко мне, Юнги? — бросает Намджун, затаптывая окурок сланцем из змеиной кожи в мягкую, податливую грязь.              — Будто мне есть к кому ещё приходить. Ты сам-то будешь меня ждать?              Юнги теребит промокшую крышку от сигарет и то подцепляет одну, то тут же выравнивает в ряд.              — Не знаю, а вдруг я испугаюсь и убегу? Я, вообще, тот ещё трус. Ты ведь видел, меня даже от одного вида военных в дрожь бросает, — продолжает Юнги.              — Да ну тебя. По-моему, тру́сы ночью в одиночку в загороде не ходят, тем более дальше реки, — Намджун быстро глотает «дальше меня». — А ты бродил там и искал что-то, правда? Для себя искал.              Намджун ищет за спиной Юнги его тень, но находит лишь размытый силуэт автомата, дуло которого направленно то ли в него, то ли в пустоту — в самый эпицентр «ничего».              Намджун помнит этот автомат как родной, как будто оторванный от него орган в лазарете. Это он снимал магазин автомата, лежа в сырых окопах в Северной части — может, помнит он механизм не слишком хорошо, но руки не забывают.              И, конечно, это он по приказу с винтовкой наперевес вламывался в чужие дома.       Приказ есть приказ, как и идея остаётся идеей. И пока есть идея в головах или приказ — будет всё: война, мир, бог, любовь, виниловые пластинки, телевизор. Будет кремовый торт и заказные убийства, революции и новый парфюм от «Шанель». И Юнги с Намджуном будут, несмотря на то, что завтрашний рассвет, кто знает, может быть последним.              Когда-то Намджун хотел научиться воевать, не стоять в ожидании построений, а вместо этого выполнял день за днём: там покопать, подгрести, подмести да на кухню. Но встретившись с Юнги, он скоро ощутил животный страх быть убитым.              Никогда бы Намджун не променял это обиженное выражение лица Юнги, дрожащие от холода руки, открытые признания в собственном страхе за вещмешок, автомат или сырые окопы, кидая из них ошмётки грязи.              Намджун ещё верит, что из него может сложиться личность и человек, желающий жить в удовольствии и радости, а может, даже хороший отец, но ничто из перечисленного не притрагивалось к нему.              — Эй, Намджун, — вдруг зовёт его Юнги, едва сдерживая слёзы, — слушай, ты не думай, что я совсем раскис… Да бля, обними меня, прошу.              Намджун мигом зарывается пальцами под его куртку, сжимая пропитанную потом белую тонкую кофту. Юнги укладывает голову на его плечо, тепло дыша под подбородком, и едва слышно всхлипывает.              — Я уже не знаю, что мне с собой делать, — задыхаясь, тянет он и хватается за плечи Намджуна.              Его так много, он так громок, что мир тут же схлопывается только вокруг них, не давая место ни автомату, ни ящику с хиппарской пиздой на экране.              Когда-то Намджун кричал: «Отправьте меня во Вьетнам, я буду бомбить глиняные пустыри и умру, врезавшись на «Стриже» в одну из оккупированных крепостей!» Сейчас он заменяет это повторяющимся шёпотом «не уходи, не уходи», как если бы заела пластинка патефона.              — Юнги, слушай, — произносит он в плечо того, неосознанно поглаживая под курткой. Чёрт возьми, Юнги сам ластится, и Намджун не может ему сопротивляться. — Давай создадим группу. Музыкальную группу с громким названием, как это модно сейчас.              — Как Роллинги? Нет-нет, «Чудаки».              — Да как ты только захочешь, Юнги. Как ты сам решишь.              Почему-то Намджун думает, что их «группа» быстро прогорит. Даже не придумав название и не раздав несостоявшимся участникам инструменты, он смело кладёт идею создания группы в землю, ровняя с истоптанным бычком.              Юнги не сможет создавать продукт, не используя алкоголь или психотропы. И нюхая полосы амфетамина, он станет продюсировать музыку не потому, что процесс её написания приносит ему удовольствие, а потому, что Юнги будут нужны наркотики.              Тело начнёт бросать из жара в холод, каждый раз сушить так, что Юнги будет не прочь и набить рот осколками стекла и кровью. Ради наркотика Юнги готов испытывать подобие опьянения в смысле ощущения, что весь ужас, в котором он живёт, находится только на поверхности.              Следом пойдёт и Намджун. И где будет обещанная панацея? Когда он станет засыпать, его накроет эйфория, но когда он проснётся — её отберут и ничего оставят, помимо души. Но смотря в самые глубины самосознания, Намджун найдёт только страшного желания повторить: вновь ощутить удовольствие, обжигающее кожу, видеть странные расплывчатые образы, складывающиеся в образы в тексте.              — Нам нужно будет помещение. Не думаю, что мой гараж или твой двор подойдут, — монотонно произносит Юнги осевшим голосом, успокоившись от слёз.              Намджун боится, что если за него ухватится Юнги, — он сам испугается и сбежит, никогда больше не имея малейшего шанса сказать «люблю тебя».              — Мы можем занять клуб пилотов у входа в военную базу. Там проходят профсоюзные собрания, но не часто. Нужно только, чтобы кто-то из руководства поставил печать на заявку.              Под курткой Намджун только больше прижимает Юнги к себе, уткнувшись лбом в плечо. Конечно, Юнги ведь из тех типов, которые хотят, чтобы их любили. Что он говорит, Намджун уже и не слышит; в голове одна мешанина из слов и зовов: «люблю» и «Юнги».              — Стулья уберём, привезём барабаны. Поставим микрофон и мою гитару. Усилители купим, точно.              Им не нужно дышать или разговаривать, пока они рядом. Не нужно запирать ни одну дверь — чёрт с ними, пускай люди приходят, какие они есть, и смотрят, как Юнги и Намджун подходят друг другу. Чёрт с ящиком и хиппарской пиздой, испачканной жёлтой краской.              — Днём там светло, но на всех окнах чёрные шторы. Как в кабинете физики. Ты помнишь?              Появляется остаточное ощущение — так бывает в первый миг, когда сходишь с качающегося корабля. Намджун слышит голос Юнги откуда-то из-под тяжёлой занавеси: оба находятся как бы в перевёрнутом микрофоне, из которого слышен только свистящий шёпот.              Намджун слышит, что Юнги говорит только о них: как они встретятся и смогут уединиться. Как они станут заниматься сексом где и когда только захотят; с открытыми дверями, включённым ящиком и даже раскрытыми чёрными шторами («чёрными же?» — проскальзывает в мыслях Намджуна).              «Впрочем, вряд ли они помогут пережить «бурю», — скажет Юнги.              Они поднимутся на сто седьмой этаж, и он, ведя Намджуна за руку, обязательно прошепчет: «Считай это нашим бункером, нашей группой». Намджун не обещает, что вскоре кто-то из них не станет ужином, и всё же он станет скорее президентом, чем мужем Юнги. Но там, в бункере, они смогут стать какими только заходят, а может, такими, какими Юнги захочет их видеть.              Там они станут любовниками; будет полно времени, чтобы и предсказать будущее, а может, и взглянуть на них, вместе идущих к родителям под алтарь.       Юнги не спросит, что их ждёт дальше, — видимо, он пожелает услышать это от самого Намджуна, рассчитывая на большее, чем простой и плоский приказ ногами вперёд вламываться к друзьям, чтобы выжить.              Но когда «буря» кончится, будет долгий дождь в сумерках, и звёзды начнут падать с холодного ночного неба, сажаясь на оккупированные крепости Вьетнама брюхом с красной надписью «Стриж».              — Я перестану употреблять, обещаю, — тихо дополняет Юнги, и капли слёз, дрожащие на подбородке, наконец падают с лица. — Ни грамма. Ты мне веришь?              Намджуну ничего не остаётся, кроме как верить, и, если он вдруг окажется обманутым Юнги, ему станет всё равно. Намджун решает — это, конечно, случится уже скоро, но именно в это мгновение, когда из «ничего» возникает надежда, выглядит всё так, словно уже случилось.              Так и получается, что Намджун для Юнги — живая стена, об которую можно не только опереться, но и разбиться, и она не способна что-то чувствовать, разделять с ним бушующие эмоции или выдавить жалкие слова: «люблю я тебя».              Уже на рассвете на набережной поднимается полупрозрачный дым, как и оранжевый горизонт за виноградными деревьями, точно над залитым кровью дворцом Нерона. В гостиной стоит запах поднявшейся пыли и сожжённого с той стороны реки поля, и сквозь остатки сна Намджун слышит щёлканье от нажимающихся кнопок и переключающихся каналов телевизора.              Юнги держит пульт, вытянув вверх руку, согнутую в локте, и находит канал новостей, на котором и останавливается. На экране за спиной ведущей, ужасно похожей на Кардинале Клаудию, завхоз снимает с школьной крыши написанный красной краской лозунг и снова, и снова, и снова… И в последних иероглифах Намджун читает «Стриж».              — Ты прикинь, это пацаны из младшего класса устроили, — произносит Юнги осевшим голосом, как бывает с самого пробуждения.              — Как это вообще обнаружили? — мигом отзывается Намджун, прислоняясь к спине Юнги.              Он устраивает голову на изгибе плеча и шеи того, щекой чувствуя мягкую, прохладную из-за открытой всю ночь напролёт дверцы кожу, и сердце заходится приятной тянущейся болью. С вечера голос Юнги звучит в самых заулках памяти особенно мелодичным и тихим, словно раздающимся из глубины или с вершины горного утёса.              — А ты слушай-слушай. Вот, какой-то идиот их сдал.              Намджун видит густые, некрашеные чёрные волосы Юнги, красиво спутанные между собой на подушке, сваленной с дивана. Он смотрит на Юнги с осторожностью, всё ещё опасаясь обмана со стороны того, словно он вот-вот скажет: «Ты что? Я ведь тебе ДВОЙНИК. Разве ты меня не УЗНАЕШЬ?»              — Намджун, — снова зовёт того Юнги — Ты ещё не передумал насчёт группы? Я, конечно, уже никогда этого не скажу, но из нас ты, болван, прирождённый лидер.              Рядом с Намджуном — одно и то же существо, что и он сам: так сходно устроенное, издающее одинаково громкие выкрики, такой во всём близкий, хотя даже не осознаёт этого.              Только вот Юнги мечтает попасть в говорящий ящик и не способен никогда сказать «люблю тебя» в ответ. У него иная природа, точно аналогическое отражение Намджуна: более простая и понятная, но одновременно во всём близкая.              Вдруг Юнги разворачивает к нему голову и, поджимая подбородок, смотрит то в глаза, то на губы с насмешливой улыбкой. Намджун не находит ни одного слова и как можно мягче и осторожно целует его тонкие губы, будто лишённые естественного блеска и крови.              Намджун невольно ищет в Юнги поддержку, выуживая из касаний какие-то образы, чтобы вновь почувствовать себя любимым. Он целует его губы с наигранной страстностью, а рукой, что положил на его бедро, рисует различно закрученные линии кончиками пальцев.              Это не было чем-то совсем вызывающим, выходящим за рамки, а скорее ожидаемым. Но он почти ласкает Юнги и так увлекается, что ощущает знакомый болезненный импульс, идущий откуда-то из живота.              Юнги хрипло смеётся и, наигранно дерзко сбрасывая руку Намджуна с бедра, отворачивается к ящику. Но Намджун видит — он явно трогает свои губы пальцами руки, поджатой под себя.              — Дурак… — с издёвкой бросает Юнги.              В следующий же миг на экране выскальзывает новый лозунг, скошено вправо написанный той же краской:              

ПРОТИВОСТОЯТЬ СВЕДЕНИЮ СВОЕГО СУЩЕСТВОВАНИЯ К НУЛЮ