You get me through every dark night

Темнота. Глубокий грязно-серый перелив за окном, из тучи в тучу, не прорезается даже ровными рядами городских огней. Их мерцание тонет в очертаниях дождя. Мерцание лампы отражается в окне. Очертания комнаты тоже. Антон поднимает руку, выставляя два пальца — блеклый двойник на фоне домов повторяет его движения. Откидывает голову на подлокотник. Длинное тело аккуратно уложено на светлом диване: ступни на одном конце, кудри на другом. Приглушенный стук капель за окном; из глубины квартиры слышится похожий. Из приоткрытого окна веет прохладой и отдаленной монотонностью автомобильных колёс. Пальцы на ногах непроизвольно поджимаются, возмущаясь холоду. Ноги тонут в серости домашних штанов, руки — в темноте халата. Взгляд среди туч. Сфокусирован на одном: отделить темное от светло-темного и обратно. О смысле никто не задумывается. Вообще, думать сейчас никто не настроен. Этот никто благополучно свой замысел выполняет. Мысли плавают там, за окном. Они со взглядом на перегонки, от тучи до тучи, от здания к зданию, ныряют в темень, гонятся друг за другом, теряются. Успехов не особо много. Шуршание душа прекращается так же резко, как началось полчаса назад. Прислушивайся, не прислушивайся, топот ног в ванной всё равно слышен. Шастун взгляд бросает на свои ступни, а в голове мысль: чужие сейчас тонут в ворсе недавно купленного коврика. Тепло, наверное. Пальцы цепляются за манжеты халата, натягивая его на кисти сильнее, пряча замерзшие фаланги. Руки лезут под мышки. Станет ли теплее? Капли стучат будто в голове. Тихо, но настойчиво, не раздражая, а наоборот — успокаивая. Непривычный эффект. Звук не бьёт набатом, заставляя мозг перебирать шестеренками быстрее и усерднее, не подпитывает накопившуюся усталость, не разбухает отвлекающей ватой в ушах. Этот звук успокаивает. Размеренно раз за разом разгоняет тусклую сухость, приятно растекается сонливостью по всему телу. Ещё стук из глубины квартиры, какое-то копошение. Веки, обычно под вечер налитые свинцом, сейчас заполнены, видимо, чем-то полегче. В сон не клонит, но магнитом вниз тянет. Алюминий? Он должен быть легче свинца. Тень ухмылки пробегает по лицу. Его познания не настолько широки. Зато он знает, у кого широки. По крайней мере, пошире его самого. Это давно перестало раздражать, или вызывать ещё какие-то отрицательные эмоции. Остались только восхищение и гордость. Наблюдать за ним — сплошное восхищение и гордость. Вы его видели? К сожалению. Иногда в Антоне словно просыпается одна маленькая жадная мышка, желание которой лишь одно: спрятать себе дорогое и нужное в норку, запастись всем необходимым, и сидеть в ней все века вселенной, до самого конца, прячась и кутаясь в родное тепло дома. Антону тоже хочется. Спрятаться, укутаться. Спрятать. Укутать. Шастун глаза закрывает, жмурится. Сон на подкорке, цепляется за края сознания, пытается утащить, но чувство, будто ему сил не хватает. Кашу на завтрак не ел, сказала бы мама. Но мама спит. Ночью люди спят. А Шастун вот оттенки серого изучает. Интересно до чёртиков. Во рту сухо, но не банально — Саха́ра. Просто сухо. Когда он последний раз ел? В памяти пелена, как за окном. Можно прищуриться, посмотреть повнимательнее, очертания событий разглядеть, но напрягаться? Зачем напрягаться, если можно не напрягаться. Утром поест. Надо выпить воды. Глаза снова открыты, словно шторами, такими тонкими, плохого качества шторами полудремы задернуты. То ли смотрят, то ли спят — не поймёшь. Куда-то в окно. В тучи. Тело уставшее, но лёгкое. У Антона ощущение, будто он в воде. Солёной, морской воде, которая на плаву его держит, не спрашивая, хочет ли он этого. Он просто лежит. Обжигая, кажется, даже сквозь ткань, горячие ладони аккуратно ложатся на его плечи. На лицо падает пара капель. Антон жмурится снова, возвращает остатки сознания в реальность, хмурится чуть, видя перед глазами темные прядки чужих волос. Чувствует дыхание в своих волосах. Нос-кнопку, уткнувшуюся ему в макушку. Теплые пальцы, обхватывающие плечи. Арсений, распаренный после душа, тенью нависает сверху. Тепло от него чувствуется физически. От его тела не валит пар после терапии кипятком, он не перегрелся на пляже, чтобы так явно отдавать жаром. Но его руки, неровные, но родные юркие пальцы, которые ненавязчиво отгибают воротник халата, лезут ближе к шее. Касаются прохладной кожи Антона сначала кончиками, пуская по телу если не электрические, то какие-то заряды точно, заставляя кровь бесшумно бежать быстрее. Потом полностью пальцы занимают площадь, забирая себе место на чужих плечах. Всё с тем же теплом, с теми же зарядами. Пальцы на ногах поджимаются снова. Теперь из-за тепла. Пальцы Арсения сцепляются у Антона под подбородком, ложатся на чуть отогнутый воротник халата, всё ещё соприкасаясь с кожей. Сам он всё ещё согнут, спина, наверняка, уже начинает ныть, но он не поддаётся. Лицом зарывшись в кудри Шастуна, он дышит, водит носом по затылку, приводя копну в ещё больший хаос. Почему она так нравится Арсению, Антону невдомек. Кудри смотрятся красиво, это правда. Вихрастые локоны приятно укладывать, привычно поправлять чёлку руками нравится, хоть и доставляет иногда неудобства. Но почему Арсений так радуется каждый раз, когда ловит макушку Шастуна ладонями, когда появляется возможность поиграться завитками прядей? Фетиш, что ли? А у Арсения правда фетиш. Он щеками чувствует волосы Антона, лёгкую щекотку под носом, вдыхает далёкий аромат шампуня. Морщиться чуть, проклиная чувствительную слизистую, но всё ещё утыкается лбом в мягкость чужих волос. Пальцами рук на коже Шастуна узоры выводит, пишет глупые каламбуры, пришедшие в голову в душе, надеясь что Антон не собирается их понимать. Хотя улыбку его увидеть хочется до жути. А Арсений умеет эту улыбку заставить цвести. Суперспособность, не иначе. Арсений — такой. Его заинтересованность, искренность и чертики в глазах-омутах, которые отплясывают свои лучшие балы, всегда ярче любой светодиодной лампы, заливают светом любое пространство вокруг себя. Антону удержаться сложно от улыбки. Всегда. Сейчас улыбка на лицо не лезет. Лезут чувства: каждую клеточку тела затапливает нежностью, пока Антон смотрит в потолок, фокусируя зрение на влажных прядках волос Арсения. Шастун чувствует, как Арсений дышит ему в затылок, чувствует, как он носом водит среди кудрей. В голове всплывает кот, который позировал сегодня утром Антону недалеко от офиса. Тот тоже ластился, головой толкая ноги Шастуна, не мяукал даже, просто требовал внимания, ушами мягкими задевая голые лодыжки. Шастун же улыбался также тепло, как это самое тепло сейчас окутывает его, пока он сравнивает Арсения с котом. Уголки губ всё же дергаются. Да, суперспособность. Арсений не видит. Чувствует небольшое движение Антона, а потом — его ладони на своих. Он чуть сжимает, обхватывает чужие пальцы, невесомо как-будто, легко. Прижимает немного к себе, ближе. Хотя куда уж. Арсений чувствует холод чужих пальцев, не удивляясь ничуть привычной мерзлявости Шастуна, и только головой снова проводит по кудрявой макушке взад-вперед. Губы тонут в этой кудрявости, оставляя там поцелуй. Первый, второй, пятый. Арсений целует не спеша, спускается к уху Антона, опаляет горячим дыханием. Специально, Антон знает. Прижимается губами, кажется, каждый завиток целует, каждую прядочку. Шастуну страшно представить, сколько поцелуев останется в его волосах, если Арсений правда попытается коснуться всех. Этот мнимый страх теплится где-то в сердце. Столько его поцелуев. Мысли, будто снова пятнадцать. Целоваться-целоваться-целоваться. Но мысли в тридцать девять — целовать-целовать-целовать. Отказывать себе в удовольствии Арсений давно разучился. Он может, он хочет, так в чем смысл останавливать себя? Поэтому он продолжает. Продолжает, касаясь губами порозовевшего уха, продолжает, проводя ниже, по линии роста волос, по шее, оставляет прозрачные следы тепла. До ключицы дотягивается; тело складывается в три погибели, спина протестует, но он продолжает. Ключица: нежная кожа накрывается губами, словно покрывалом. Мягко. Арсений прижимается, подается чуть вперед, укладывает подбородок на плечо Шастуна, кожа к коже. Антон же, чувствуя каждое его движение, наслаждается каждым прикосновением, каждым контактом в темноте и, прикрыв глаза, видит звездочки. Такие блёклые, тусклые в своем жалком мерцании. Но их так много, словно листва, опавшая в конце осени. Когда осунувшиеся деревья хочется укутать в шарф, когда всё вокруг кажется голым и беззащитным, лишённым жизни. Голым и беззащитным Антон сейчас чувствует трепет в груди. Пока Арсений такой нежный в своих порывах, пока губами прижимается к шее. Рядом с Арсением Антон чувствует трепет постоянно. А в такие моменты он ощущается даже чуть острее, чуть ближе к поверхности, будто вот-вот начнет просачиваться наружу, сквозь поры, вместе с потом и непонятным бормотанием Антона. Бормотать о том, как он влюблен — хобби Шастуна. По телу пробегают мурашки, когда он чувствует холод влажных волос Арсения, которые щекочут ему щеку. Легкое фырчание растворяется в воздухе. Шастун глаза приоткрывает и косится на Арсения, стараясь особо не двигаться. Щекой только чуть ближе к его голове прижимается, не обращая внимания на мокрые дорожки от его волос, холодящие кожу. На лице Арсения легкая улыбка, глаза чуть прикрыты. С самым блаженным видом он наблюдает за их руками, продолжая переплетать их пальцы, выводить круги, поглаживать чужую кожу. Он выглядит особенно. Особенно по-домашнему, особенно спокойно, особенно уютно. В такие моменты Антону кажется, что вот оно — счастье. Видеть его рядом с собой таким. Иметь возможность наблюдать, любоваться, знать, что сейчас он такой рядом с ним. Благодаря ему, для него. Пока за окном продолжает своё медлительное и томное существование в объятиях туч дождь, сердце Антона цветёт в объятиях тепла. Сердце Арсения — тоже. — Тебе норм? Собственный голос, прорезающий тишину, кажется чем-то инородным. Хриплый, тихий, приглушенный — как будто и не он говорит, как будто откуда-то извне, снаружи они, эти слова, звуки. Шутки шутками, но несчастные спина и поясница Арсения, кажется, возмущаются уже чуть ли не вслух, решает он. — Неа. — Ложись. Особого приглашения ему не требуется. Он прикрывает глаза, ещё раз щеку Шастуна головой толкает, притирается, а потом поднимается, расцепляя их руки и оставляя потеплевшие участки тела Антона в одиночестве. Оставляет, чтобы рукой в его волосы зарыться ещё на секунду, провести по кудрям, наклонится для быстрого поцелуя. Отрывается наконец от бардака на чужой голове, разгибается полностью, тянется, позволяя позвоночнику пересчитать свои составляющие. Особо не распинается, обходит диван сбоку, примеряя на глаз место, на Шастуна смотрит. Они одновременно двигаются: Шастун чуть в сторону, ближе к спинке дивана, Арсений, руками опираясь на подушки, ложиться на бок. Ближе пододвигается, тело к телу, голову укладывает на ранее оставленное плечо Шастуна. Одна рука вытягивается вдоль, вторая находит место на его груди. Антону тепло. Его обвивают теплом, он чувствует родное тело, и сонливость сама по себе наконец находит своё место, укладывается так же удобно и привычно. Он укрывает её мысленно; голову чуть приподнимает, только для того, чтобы ответный поцелуй в чужих волосах утопить. Закрывает глаза, когда его рука, наконец, находит и сжимает ладонь Арсения у себя на груди. Закрывает глаза и видит только темноту. И засыпает.