Одиночество на вкус

***

      За окном взорвалась настоящая весенняя бомба - абсолютно всё живое будто бы разом вспомнило после зимы, что они в принципе существуют и могут дышать, и что помимо этого самого безобидного процесса они могут так же кричать, шелестеть, петь, топать, выть и тому подобные прочие прелестные звуки одушевлённых предметов. Солнце стремилось одарить род человеческий таким недостающим серотонином, особенно тут, в Петербурге, так ещё и так стыдливо выглядывало из-за прозрачно-тонких облаков, совсем непохожих на привычных густых овечек, будто бы оно пыталось извиниться за долгую и на удивление действительно лютую зиму. Непонятно откуда потекли маленькие ручейки по асфальтам и по скверам города, причём так уверенно и без конца, словно бы они всегда тут и были и это просто глупые людишки их никогда не замечали, а сейчас удосужились посмотреть под ноги, чтобы не подскользнуться об последние куски ушедшего гололёда. Ветер проворно гулял среди улочек и возвышающихся зданий, пролетая прямо над кронами деревьев, непутёво задевая их и, как будто бы кучер дёрнул за поводья вереницу лошадей, по древам, от одного до другого, прокатывался весёлый и бойкий шелест листьев. Люди куда-то суетились, торопились, спешили, будто бы тоже после долгой и холодной зимы резко вспомнили что у них тоже есть свои очень срочные важные дела, и им совсем не до лицезрения развернувшейся перед их носом оранжереи цветов.       Однако Вэб никуда не спешил. Он больше беспокойно, нежели лениво, сидел на подоконнике, подобрав под себя длинные и несуразные ноги, полностью пропав под пледом розового цвета с серыми котятами. Совсем рядом, около отряда суккулентов, одиноко смотрящих на забывчивого хозяина, стояла кружка, наполовину опустошённая - чай давно остыл, а сам призрачный аппетит и чувство голода растворились в воздухе, добавив к ауре тоски какие-то ну совсем заунывные нотки голодного отчаяния. Подле красного чая с малиной стояло маленькое блюдечко, на котором сейчас покоились только крошки от печенья, как, в принципе, и на всём подоконнике, и на пледе, и на щёках и губах мужчины лет тридцати двух. Телефон забыто лежал на полу, нечаянно скинутый рукой, но как итог так и не поднятый. Ему было просто не до этого. Экран телефона не смог бы дать ему то, что могло дешёвое, пластиковое окно.       Там, в огромном сером аквариуме вперемешку с яркими кораллами плавали тысячи разных рыб, интересных и неприметных, быстрых и недвижимых, но это всё было не то, не те. Словно терпеливый рыбак, он взглядом пытался выцепить ту самую, единственную рыбку, которой уже который день не было дома. Уже которую ночь брюнету приходилось спать в холодной, всепоглощающей кровати одному. Сколько часов он уже сидит вот так, неподвижно около этого "окна из гейропы", пытаясь найти этого чёртвого мигранта, который будто бы и не спешил возвращаться на родину, где его ждали. Голова неприятного расскалывалась из-за низкого давления, особенно виски, так как всё это время он сидел, крепко сжав челюсти, чтобы не дай бог не дать себе заплакать. Лба он уже не чувствовал - он стал одним целым с сомнительным стеклом (может это всё же просто пластик? Почему зимой в их квартире так холодно иначе???), слившись в один организм и перестав существовать как "лоб" в целом. Руки затекли. Ноги тоже. Спина и шея предупредительно хрустели при малейшем движении и попытки изменить позу, а один раз когда он даже попытался встать у него ужасно потемнело в глазах!       Но учится на своих ошибках Вэб не собирался. Он продолжал сидеть на месте, неподвижно, словно каменное изваяние, не тронутое рукой мастера уже очень долгое время. Он продолжал со всей головой окунаться в тёмный, беспроглядный омут своих собственных мыслей, имея риск больше никогда не всплыть к поверхности. Но он продолжал искать. Искать долго, упорно, безмятежно - неважно, сколько бы прошло времени, он бы никогда не бросил того, чего ожидал всем своим существом. Всем своим нутром. Всем своим разумом и сердцем, которые были охвачены противоречивым огнём страха и преданности - стены давили, как и звенящая тишина. Очень тихо. Невероятно тихо. Даже приглушённый "белый" шум с улицы вдруг оборвался, словно кто-то перерезал ради шутки телефонный провод - казалось, будто всё тело мужчины облепило пустое пространство, поглотила невесомость, отрывая от земли, от всего, что было дорого, от всего живого - удаляясь всё дальше, вглубь, куда-то в свои мысли, прошлое, настоящее и будущее слились в едином хаосе, оставшись далёкой и недостижимой точкой.       Воздух насыщался. Он тяжелел. Отчего он тяжелел? Неужели он оставил на кухне открытую конфорку, и теперь газ так услужливо застилает ковролином всё пространство, обволакивая, словно ваткой, впитывая в себя и растворяя в чём-то, от чего бежать было бесполезно? Или ему просто казалось? Просто на самом деле он перестал дышать, а воздух как был спёртым от закрытых окон, так и остался? Когда он сделал последний вздох? Он вообще жив до сих пор? Почему у него не получается больше контролировать это? И почему ему до отвратительного-свободного уже всё равно? Безмятежность вела жестокую войну с всепожирающим пламенем ужаса - искреннего ужаса он больших, возвышающихся стен, - специально искали квартиру с высокими стенами чтобы Вэб мог спокойно ходить и не биться обо всё подряд - от затихшего гиганта, что всегда наполнен восклицаниями, шёпотом, обжигающим дыханием, трепетом ресниц и стуком острых фалангов пальцев об дверные косяки, что всегда наполнен шелестом пластырей и простыней, перезвоном их смеха, перетекающего от одного жильца в руки другого, и выше, пока он не спрячется где-то в чужом кусочке души, чтобы там же вновь зародится и разлиться густой молочной пенкой по старому деревянному полу.       Наконец, на короткую секунду туман отступает, и вода тоннами опадает на осиновые доски, что прогибаются и скрипят от такого напора, а Вэб смог сделать глоток спасительного кислорода. Жестокая шутка - смерть его не принимает в свои объятия, но и жизнь смотрит на него искоса, недружелюбно, не стесняясь спускать на долговязого всех своих собак с цепи. Он тонет - всегда тонул, но обычно закрывал на это глаза и держался на поверхности. Сейчас он бултыхается - бьёт ногами по бездонной глубине, что желает утянуть его на морское дно, размахивает руками, разбивая размякшие ладони об редкие каменные выступы, но усердно пытаясь схватиться за них, удержаться, не дать себе утонуть, пока не убедится что второй спасён. Жмурит глаза, прерывисто и жадно вдыхает сквозь солёную воду, наполнившую его лёгкие, столь желанный кислород, а из глотки вырывается истошный крик - потом будут соседи ругаться на шум посреди белого дня, потом Мико будет злиться за обрызганный кровью подоконник и царапины на оконном стекле, за сбитые костяшки пальцев и разбитые пятки - но это потом, когда он будет спасён, когда ему хватит сил выплыть или когда его бессильное тело выбросит на жестокий и колючий песок, а пока - он тонет в океане, в океане без конца и без краю, где линии горизонта просто не существует - он просто везде: над твоей головой, под тобой, внутри тебя и совсем вблизи, уже обволакивает, пока ты равнодушно позволяешь этому произойти. Дальше не твои проблемы. Не тебя сегодняшнего. Так что тебе не о чем беспокоится.       Вэб даже не заметил, как сине-чёрный язык океана выкинул его на шершавый берег. Далёкие звуки стихии стали утихать - взамен бури пришла вновь мёртвая тишина, и лишь шелест одеял, на которые он упал, даже не дав себе отчёта как он смог дойти до просторной кровати на трясущихся ногах, возвращал размытое сознание обратно в реальность. В реальность, где не было ни моря, ни океана, где его жизни ничего не угрожало, однако трагедия оставалась та же - он был бесконечно одинок. Одинок уже долго время, и лишь одна мысль о том, что не будет уже боле никого, кто бы развеял его смертельное одиночество, неприятно укалывала куда-то туда, там, где вроде-бы у живых людей было горячее сердце, а на глазах сами по себе наворачивались слёзы, которые уже через секунду обжигающе побегут по щекам и скулам, вниз, по подбородку и дальше в подушку, растворившись и навеки забывшись и не оставив за собой ни крупинки наследия. Жёсткие линии жёлтого пледа, купленного в каком-нибудь магазине безделушек когда они спонтанно гуляли в другом, незнакомом им городе, просто сев на электричку одним поздним вечером, такими же жёсткими линиями скользнул на плечи брюнета, и такими же жёсткими линиями врезался ему в щёки, что по ощущениям раскрошилась до крови.       Он не любил этот плед. Он был слишком простым, не таким мягким как два другие, да ещё и слишком маленьким - но его очень сильно любил Мико, что было удивительно, ведь тот часто вёл себя как задница и ненавидел всё, что подавало признаки жизни и нет. И оттого этот кусочек солнечной материи сейчас лежал так близко к сердцу Вэба, будто бы тот боялся потерять последнее, что осталось от Мерлина. На удивление этот пледик даже пропах им, хотя все вещи в доме обычно сохраняли частичку брюнета - достаточно было взять что-нибудь в руки, чтобы сразу на языке остался привкус чернил, мандаринов и какао - казалось что каждый миллиметр их скромного убежища в самом сердце города был пропитан "телевышкой", и он пленяющей атмосферы, что оковами следовала за этим запахом, обычно негде было скрыться. Но именно сейчас кусками стекла на пол опал хоть любой намёк на предыдущий дух, блуждающий по коридорчикам и прячущийся по углам, а всё из-за тонкого, еле уловимого запаха гранатового сока, сыра и можжевельника, танцующего гаснущим пламенем на тонком челе быстро тающей красной свечи. Именно из-за этого запаха мужчина снова треснул, пошёл многочисленными трещинами, опустел головою и опал на тяжёлый пол, уронив свою голову себе на колени. Чёрт, чёрт, чёрт. Надо взять себя в руки. Надо взять себя в руки. Прямо сейчас.       Со всех сил зажав уши руками, он устремил свой блуждающий и потерянный взгляд куда-то впереди себя, сквозь предметы, не найдя в себе сил вперить его во что-то отдельное, что непременно бы снова окунало бы его в безутешные мысли. Как долго он уже один? Как долго ему придётся быть одному? Как долго предстоит бороться с этим давящим пространством и мелькающими на периферии зрения образами, сводящими его постепенно с ума? Вэб не знал ответа и узнавать его не хотел. Он хотел встать на ноги и вновь упасть на удобную кровать, с которой он благополучно скатился, уткнувшись носом в злополучный плед, а после забыться, забыться во сне, чтобы больше никто и никогда не мог отыскать его - даже он сам. Вот только он вновь не уследил когда его желание обрело плоть - тело зачастую действовало само по себе и без какого-либо отчёта хозяину, отчего тот лишь больше терялся, отчего только сильнее голова шла кругом, отчего только сильнее тошнило. Но даже соприкоснувшись тяжёлой и одновременно пустой головой с мягкой и удобной подушкой, привлекательная идея сна вновь растаяла сквозь пальцы, утекла, как быстротечное время, разрушающее всё на своём пути - даже самых стойких..       В какой-то момент брюнет открыл свои глаза, с тяжестью отрывая свинцовую и гудящую голову от промокшей подушки. Глаза слезились - они были ужасно напряжены, поэтому спустя буквально несколько секунд их вновь пришлось закрыть, протирая сухими ладонями и хмурясь. Наконец-то, привыкнув к дневному свету и прогнав вязкую пучину остаточного сна, Вэб огляделся. Было тихо. Снова слишком тихо. Неужели он всё ещё был один? Неужели за ним так никто и не вернулся? Он не уверен, что запомнил, как он уснул и когда, да и сейчас он не уверен что вспомнит, как он вообще проснулся, но что-то в обстановке поменялось - комната затанцевала в рыже-огненных бликах от приближающегося заката, а вся меланхолия, висевшая гирляндой по всей комнате, за время его сна опала тяжёлым грузом, и теперь, как огромное веретено крыс, копошилось друг между другом, шумя и извиваясь, как огромный и единый организм, на который достаточно было только ступить и он бы в тот же миг поглотил тебя целиком, как ворох осенних листьев, огромной горой наваленной где-нибудь во дворе, на подобии копны соломы где-нибудь в поле, которому было достаточно лёгкого прикосновения твоей руки - он безрассудно бы сожрал тебя, упрятав подальше от земного света, от чужих глаз, от бессмысленных тревог, ведь к чему тревоги, когда в конце пути мы все сравняемся с землёй?       Тяжким грузом его взгляд упал на стоявшую в углу электро-гитару - неприятно мозоли на руках расцвели весенними бутонами на тонких веточках хрупкого дерева и взорвались, оставляя после себя шершавые листочки, временами вновь опадающие и расцветающие весенними почками по-новой, снова и снова, шумя и привлекая к себе чужое внимание, пока крона, усеявшая ветвистую верхушку, не начинала вновь бешено колыхаться на ветру, задерживая дыхание и теряя голову. Вот и сейчас кислорода не хватало в лёгких, а голова заходила ходуном - эта гитара была дорогим подарком от Мико, о котором тогда ещё нищий студент-Вэб даже желать не смел. Осторожно трогая металлические струны и перебирая их, он трогал струны своей души, позволял музыке выливаться во что-то нечто большее, чем просто мелодия. Позволял в этот момент жить себе так, как не мог бы жить никто в своей материальной оболочке. Он позволял музыке вести его за собой в быстротечном и головокружительном танце, в котором он горел, сгорал без остатка, рассыпался пеплом и рождался из него заново диким и несдержанным огнём, и горел, горел, горел, пока руки и лицо обдавало жаром, пока больше ничего не имело смысла, пока он жил только ради следующих секунд игры, когда замирание немой песни олицетворяло маленькую смерть создателя.       Но сейчас он бы не посмел дотронутся до грифа своими дрожащими пальцами. Он никогда не ощущал себя достойным этого подарка. Это было что-то, к чему он не должен был никогда дотянутся, что-то, чем он не должен был овладеть в совершенстве, что-то, что должно было навсегда остаться песчаной мечтой в самых сокровенных снах. Взор на что-то столь драгоценное не должен был отзываться в его душе тайной, священной и робкой радостью. Нет-нет-нет. Он не имел права даже думать об этой электрогитаре, особенно когда рядом не было самого Мико. Если он не играл для этого маленького комочка агрессии, то в чём вообще был смысл его не то что увлечения, а чёртового существования? Ему должно быть стыдно. Стыдно, стыдно, стыдно! Стыдно за каждую свою мысль, что ранила его разум насквозь, утекала синей лентой и сковывала каждую его частичку, не давая ни шанса вздохнуть. Стыдно, стыдно, стыдно. Просто не достоин. Не достоин жить, не достоин быть, не достоин, не достоин, не достоин. Не достоин всех тех хороших моментов, что ворвались в его жизнь рыжеволосым ураганом. Не достоин ни секунды, что тягучим мёдом разливались сквозь осколки прошлого, но по которым Вэб со всем рвением и готовностью ступал и отдавался конвульсиям, по ошибке названным "танцем".

***