Меланхолия

      Я заметила странную вещь. Необъяснимо сюрреальную. Будто плавно отошла от настоящего физического мира. Так бывает с перспективой. Так бывает с домами вдали. Нет чёткой линии, где дом слишком близко или очень далеко. В один момент понимаешь, что вовсе нет никаких «далеко» и «близко». Ты просто уже находишься не там, где раньше.       С жизнью так же. Можно подумать, выйти из навязанных законов плавности помог переезд. Он стал вещью больше спонтанной, нежели запланированной. А значит, и ощутимо контрастной. Одна из тех человеческих резкостей, которую может позволить себе ламинарный мир. Так бывает, когда ты сам человек из хаоса. Так бывает, когда созданный твоими усилиями круг людей требует от тебя противоположных качеств. Мой возлюбленный каноны вселенной не нарушал. Ему плавность была третьей рукой. Он делал всё аккуратно, не спеша, будто сущее создано из хрусталя. Каннибальная паранойя съедала его так же постепенно и тихо. Выкладывала на тарелку подаренное доверие каждый ужин, что я по глупости пропускала. Мне приходилось её игнорировать, закрывать глаза на самые нездоровые подозрения и слова. Потому что та самая постепенность не дает возможности отследить момент, когда отношения превращаются в болезненное сжатие запястий, закрытые на два ключа двери и разбитые телефоны. Только когда у тебя есть возможность отойти подальше, сравнить «начало» и «текущее», как два крайних изображения в зеркале — понимаешь, что не стоит приходить на эти общие ужины вообще.       Я переехала в другой город, чтобы не мучить нас обоих случайными встречами на улице. Город сравнительно меньше и хуже. Хотела закрепить переезд сменой деятельности — забыть работу школьным психологом и начать частную практику. Но когда исцарапанные деревянные двери лифта передо мной закрылись, а я избегая надписей на них — обернулась — поняла, что вовсе не частной практикой заинтересована. Под потолком лифта обитала измятая листовка с полезными номерами: от пожарной службы до номера городского совета. И я как-то спонтанно заинтересовалась этим коротким «1113». Телефоном доверия. Идея заняться чем-то действительно полезными оказалась очень лечащей. Я, доехав до своего этажа и отворив двери двухкомнатной квартиры, не снимая обуви, оставила вещи в чулане и выползла из квартиры обратно на улицу.       Мне бы хотелось, чтобы все события в жизни происходили так же, как переезд. Ощутимой переменой, без всяких серых тонов. Но мысли о перспективе, о плавности захватывали. Хотелось поймать тот момент, когда появляется хоть малое различие, как бабочку за крылья. Наверное, чтобы не наткнуться на те же грабли, и выйти из болезненных человеческих отношений раньше, чем они достигнут чёрной крайности.       Трудно сказать, ты ловишь этот момент изменения или он тебя. Я просто в какой-то день, возвращаясь с работы, уставилась на девятый этаж своей квартиры. Смотрела на сплошную кирпичную стену обычной панельки. Длинный балкон взирал окнами на закат, спутниковая тарелка совсем посерела и испачкалась. Нелепые мозаичные узоры, деревянные рамы окон — из-за них в квартире очень холодно. Балкон соединял гостиную и мою спальню, был по-драконьи длинным. Из-за него в спальне совсем темно даже в самый светлый день — единственное окно выходило не на серое небо, а на ещё одно окно. Со спальни можно было попасть обратно в коридор, а если пройти чуть дальше — на кухню. Между кухней и спальней, как раз справа, был тот небольшой чулан, в котором смиренно жили вещи после переезда.       И все мои проблемы — огромная яма из бедствий — замолкли при виде этой зияющей черноты в стене. Я стала в один невидимый миг озабочена странным чуланом. Потому что эта небольшая ниша в стене не совпадала с внешними сторонами дома.       Мысли вдруг увязли в противном болоте. Я приходила в офис, садилась за стол, разговаривала с по-настоящему тяжелыми людьми. Но мои мысли были совсем не в офисе, совсем не за столом. Я внутренним взглядом вспоминала знакомый пейзаж своей панельки, рассуждая, как чулан может пребывать в доме и вне дома одновременно. Сумасшедше сопоставляла планировку квартиры и дом, и терялась только в том небольшом коридорном пространстве.       Бывало, я подолгу стояла на первой линии пешеходного перехода. Рассматривала сплошной белый кирпич, испачканный дождем. Этого чулана не должно существовать — говорила мне внешняя физика. Но я приходила домой, отворяла белую дверь и видела вполне реальную, маленькую комнатку.       Можно было бы сойтись на том, что я глупая, что у меня, в конце-концов, какие-то проблемы с головой. Что я по собственной дурости завела себя в ужасный лабиринт плохо работающей перцепции. Я убеждала себя, что просто чего-то не понимаю или не знаю, как ребёнок из эксперимента Пиаже, не постигший понятий размера, объёма и количества. Но сознание не убеждалось слёзными компромиссами. Оно закрывало глаза на всё, что не касалось чулана, превращая меня в озабоченное этим ребусом чудовище.       Чем больше я жила в квартире, тем больше сходила с ума. Дневной свет, застревающий на балконе, уже не казался такой ужасной проблемой. Я каждый раз, проходя на кухню, снова и снова отворяла белую дверь чулана, будто ждала, что в какой-то момент он просто исчезнет.       Мысли вальсировали вокруг этой ниши в стене, заставляя что-то делать. Первой попыткой было раздобыть хоть какой-то план двухкомнатной квартиры. Но распечатанный пергамент глаза на сакральное не открыл. Небольшой выступ в виде чулана не игнорировался планом. Но и природу его существования не объяснял. Он жил в той же изолированной реальности без законов пространства. Где не существует никакого «дома извне», а только двухсотая квартирка на девятом этаже.       В другой раз я привела свою коллегу к пешеходному переходу перед спиной дома. Она не очень рада оказалась — кажется, мои жесты и слова её пугали — и когда мы с планом квартиры встали у подножья дома, она хмуро приняла эту игру с поиском чулана извне. Не так сердечно, как я. И дав свою несостоятельную версию про толщину стен, про то, что я запуталась из-за удлиненного балкона, покрутила пальцем у виска и раздраженно ушла в сторону автобусной остановки.       Моя здравая часть сочувствующе утешала. Но когда твой внутренний психолог тоже ты — утешения у него соответствующие. Она говорила что-то про архитектора этого загадочного дома, про поиск добровольца. Её смешанное решение, настраивающее на новый путь, немного успокоило.       Следующие две недели жились машинально. Я вставала, заваривала себе кофе в рассветных лучах, выходила на балкон покурить и выползала из квартиры на работу. Вечером ужинала напротив неуместного на кухне зеркала. Его оставили прежние хозяева, съехавшие так же спонтанно, как заселилась я. Со стороны, наверное, даже выглядело, будто этот кабальный хоровод с чуланом наконец отпустил мою беспокойную душу. Но нет.       Очень трудозатратной стала жизнь с момента переезда. Я, кажется, начала хуже спать. Бессонница выедала всё живое, превращала мысли в настоящее орудие пыток. Мне впервые в жизни начали сниться сны. Я еле просыпалась. Если просыпалась вообще. Никогда в жизни не доводилось пропускать работу так, как за последний месяц. Стала очень инфантильной, ненадёжной. Кофе уже не спасало — пришлось кардинально менять жизненный порядок, чтобы хоть как-то оправдывать доверие коллег. Если я не могла уснуть до четырёх часов утра — больше и не пыталась. Терпеливо ждала рассвета, чтобы на путающихся ногах, под несуществующие звуки в ушах, идти в офис.       Нездоровая часть клятвенно обещала, что все закончится, как только загадка этой квартиры распутается. Её бы не остановил даже ещё один спасительный переезд. «Как всё циклично, — говорил со злой иронией портрет в кухонном зеркале. — Вот ты бежишь от больного паранойей, а вот ты снова ужинаешь с ним».       Я себя перестала чувствовать. Безучастное лицо, что смотрело со всех отражающих поверхностей, было чужим. Опущенные веки, синие пятна под глазами, пыльное пальто и плохо собранные волосы. Все во внешнем виде будто просило похоронить меня. В мрачном офисе с противными зелёными стенами это тихое сообщение заметили быстро. Выполнили просьбу немного щадяще. Сказали, что работа правда не из лёгких, и много живого выцарапывает даже из самых стойких людей. Дали месяц прийти в себя и настойчиво попросили как следует отдохнуть.       И без того рутинная жизнь сузила рамки. Меня, как животное, наконец заперли в клетке. Поводов не появляться дома стало ещё меньше. Я находила спасение в мелочах: сходить в магазин, оплатить счета за свет. Обратно домой добиралась через лабиринты пятиэтажек, чтобы лишний раз не видеть балкон своей квартиры. И в щели между серыми муравейниками заметила строительный магазин. Нахлынувшее наитие за рукав затянуло в приоткрытые двери. Я громко подлетела к кассе, тяжелым дыханием просила помочь. Будто за стенами этого магазина случилась воистину ужасная беда, и люди на кафеле этого пространства единственные, кто может её решить.       «Что случилось? —неугомонно спрашивал строитель, пока я тащила его к пешеходному переходу. — Вам плохо?». Я боялась ему говорить, напугано держала тишину вплоть до знакомого пейзажа. «Вот», — указала пальцем в самый верхний и самый правый балкон. Он непонимающе осмотрел длинные стекла. «Сплошная стена, без единого выступа, так?» — спросила, ожидая подтверждения. Затем достала план и ритуально вложила пергамент ему в руки. «А здесь… чулан».       Он очень рассерженным стал. Кричал что-то про входные двери спальни, про то, что я сумасшедшая. Что его вытащили без верхней одежды в такой холод ради ерунды. Пугающе взмахивал руками со свертком бумаги, как обозлённый отец, имеющий абсолютную референтность. Я тогда впервые за десять лет разрыдалась. Прямо на улице, перед незнакомым человеком. Сложно сказать, о чем мне плакалось. Просто было паршиво.       В один момент мой интерес к чулану перерос во что-то ужасное, враждебное. В откровенную ненависть. Казалось, на нишу в стене можно повесить вину за любое произошедшее в моей жизни. Его капитальное влияние отдавало чем-то зловещим, хтоническим. Обычной сюрреальности оказалось недостаточно для описания. Теперь квартира ощущалась изваянной дьяволом.       Я чувствовала себя загнанной в угол. Нет теперь места на земле, где бы я ощущала себя в безопасности. А то место, что обязано таковым быть — перешло в совершенно полярную крайность.       Я прожила без покоя неделю. Забыв про работу, про свою прошлую жизнь на этот бесконечный период. Решилась избавиться от мутного зеркала на кухне, но так и не дотащив его до подвала, разбила в подъезде. Уже ночью субботы, как обычно, мучаясь от бессонницы, я позволила последней безумной идее съесть то адекватное, что ещё держало меня человеком. Я натянула ботинки, укуталась в шарф и вышла посреди чёрной ночи в магазин. В гипнотическом бреду бродила взглядом по ценникам, в успокаивающем одиночестве ночного супермаркета. И вернулась домой с самым обычным молотком.        Наверное, моё прекрасное намерение избежать конца перспективы дало трещину. Снова происходит что-то нездоровое, что-то запредельное, и я опять в эпицентре этого кошмара, уже без возможности отойти назад, сравнить «начало» и «текущее». Я чувствую себя ребёнком, не осознающим принципов работы механической игрушки. Только руководит моими действиями не наивная любознательность, а самая грязная, липкая патология. И если единственный выход из этого непостижимого круговорота — банальная эмпирика, то пора разбирать машинку на детали.