Солнышко

      Я даже не думал, что Реки очень и очень похож на Мисаки.       После смерти Мисаки прошло три года. Мы были ровесниками, но мне уже семнадцать лет, а она осталась в четырнадцатилетнем возрасте.       Мисаки всегда могла меня подбодрить; всегда помогала мне. Я отвечал тем же, по крайней мере, пытался.       Реки опять возится со скейтом, зависая в своей уютной мастерской, а я лишь смотрел на умелые движения друга, подкручивающие винтики на подвеске.       Реки уже двадцать лет, как и Ланге. Оба уже довольно взрослы и ходят в университет, пока я учусь в старшей школе, в той же школе. Для них я так и остался «малышом Мией», а моя привычка называть всех вокруг слизняками не исчезла, она просто тихонько затухает. То ли из-за того, что я взрослею, то ли из-за того, что Мисаки нет рядом. Солнышка больше нет, поэтому я затухаю.       Но, смотря на Реки, я не могу так слепо себе это говорить. Прошло три года, и три года я теряюсь во времени: начал путать сны с живой Мисаки и реальность, где её нет. Заглушать отвратительные чувства после пережитого сна и перед ним помогает алкоголь.       Ха-ха! Кто бы мог подумать, что кандидат в японскую сборную по скейтбордингу скатится до такого. Я бы и сам не поверил — с самого моего начала я следил за своим рационом питания, а… Мисаки насильно заставляла меня есть, говоря, что я уж слишком загибаю палку. Нам было всего по тринадцать лет, а уже понимали друг друга. Но когда все пошло по пизде?       Реки я сравниваю с красным солнцем, что опаляет ещё сильнее своими лучами тепла и света, убирая на своем пути темноту. Это солнышко тоже гасло в пучине отчаяния. Самое ужасное, что этому поспособствовал именно я, представляясь высокомерным мальчишкой, думающим, что все может. Я всегда ошибался, кроме дня, когда принял вызов Реки, и когда начал дружить с ним и обещал оберегать его.       У меня это получилось, только помощи не принимал ни от кого. Я не забыл Мисаки и не думаю, что когда-то смогу. Порой мне сложно смотреть на своего друга и видеть ее. Не парня, что спас меня от окончательной пустоты, в которую я все равно пытаюсь провалиться, запивая виски, а девушку, что хотела спасти меня; что тянула руки ко мне.       Я оттолкнул ее, как и остальных ребят. Она стояла рядом и молчала, удивлёнными глазами глядя то на меня, то на предателей. Ей они ни слова не сказали, как и она им. Мисаки лишь, потупив взгляд в пол, пыталась подобрать правильные слова, чтобы помочь мне. Но мне уже было все равно. Я очень жалею, что не послушал ее тогда. Ее стремление разрушилось под моим гнетом гнева и недоверия.       Прошло три года, а я все ещё храню скейтборд Мисаки, который я забрал в тот злополучный день. Я прошу время от времени, в передышках от алкоголя, Реки повозиться с ним, не дать ему умереть, как и его хозяйке. Она же говорила мне, предупреждала, но я, как дурак, настоял на гонке, чтобы окончательно решить, кто же из нас лучший. Я жалок. Я был ослеплён предательством Тако и его шайки так, что не видел перед собой ту, которая была готова остаться со мной до конца. Ее убийство полностью на моей совести; этот груз на моих плечах. Но я не сильный, как предполагал, и каким себя выставлял — этот груз давит на меня с неимоверной силой, желая сломать все мои кости, сломать меня, но…       Это «но» сидит рядом со мной; это «но» приводит в надлежащий вид скейт Мисаки. Реки, зная, что эта доска дорога мне больше, чем своя, делает все аккуратно, но быстро и чётко, заставляя поражаться его умениям каждый раз. Всё-таки, это не он слизняк, а я.       Помимо Реки со мной моя любимая бутылка виски и телефон, где мне надо ответить маме. Она же волнуется. Испепеляя его взглядом, Каян смело, отрываясь от своего занятия, берет мой телефон, легко угадывая пароль, и что-то пишет.       — Малыш Мия, за тебя есть кому волноваться, но я ответил ей, если что, — в своей привычной манере парень засиял, ярко улыбаясь.       Очень похож на Мисаки.       Я отворачиваюсь, ведь знаю, что дальше последуют нравоучения по поводу стакана виски, который я до сих пор держу в правой руке. Но этот… слизняк, наверное, думает, что я опять заснул сидя, как это уже бывало при нем, поэтому пододвигается ко мне ближе, желая посмотреть на мои глаза. Я это всё чувствую, хоть и не вижу. Ланга сказал бы, что это «кошачье» чутье.       Реки наклонился ко мне так, что я уже чувствую его дыхание. Он видит мои слезы на щеках, но не спешит успокаивать меня, что, конечно же, насторожило. Всхлипнув носом, я тихонько поднимаю свой взгляд на него.       Янтарные глаза напротив смотрят с теплотой, сравнимой с теплотой мамы и… Мисаки. Снова ее образ вместо лица лучшего друга, спасшего и спасающего меня до сих пор. Ведь именно он около двадцати минут назад забрал меня из мутного бара, где малолеткам продают алкоголь, и это повторялось из раза в раз. Только я не спешил применять советы и выполнять указания Реки, утопая в своем гадком прошлом, из которого он меня постоянно вытягивает.       Мои затуманенные глаза невольно опускаются на губы друга. Отчего-то они показались мне достаточно притягательными, и голос в голове сказал:       Это я — Мисаки. Целуй, ты же хотел этого.       У меня не было ни сил, ни трезвого рассудка, чтобы противиться этому до боли знакомому и прекрасному голосу. Похоже, у меня развивается шизофрения.       Реки недоуменно смотрел на меня, пока я медленно приближался, пока наши губы не сомкнулись. И тут я потерялся ещё раз.       Её губы оказались сухими. Это было неудивительно, ведь Мисаки никогда не любила пользоваться гигиеничкой.       Я аккуратно сминал ее губы своими, не смея показаться грубым, чтобы наоборот, этими действиями — мягкими и трепетными — сказать, как я ее люблю, и как долго я скрывал любовь за толстым слоем льда, который она не могла разрушить. Я безвозмездно теряюсь в этих сухих губах и ощущениях, кружащих голову больше, чем виски, до одного момента. Приятную тишину, среду которой можно услышать наше тяжёлое дыхание, разрушили громкий «чмок» и слова:       — Я — не Мисаки, Мия.       Тут весь мир передо мной разрушился. Казалось, я падаю в бездну, но вижу светлую точку — выход в конце тоннеля. Смогу ли я до неё дотянуться раз и навсегда?

***

      Я стоял около могилы Мисаки, держа в руке несчастный клочок бумаги. Мне уже двадцать пять, я — успешный скейтбордист — оправдываю ожидания: соответствую своему статусу.       Казалось бы, я уже давно погряз в бездне, не имея выхода из этой непроглядной темноты, куда я сам себя затащил. Но Реки спас меня, а я принял его помощь после того ошибочного поцелуя, переступив через себя, свою чёртову зависимость, гордость и прошлое.       Мисаки четырнадцать лет, а мне уже двадцать пять. У меня есть всё, что мы хотели. Я исполнил наши мечты и счастлив вместе с Реки, отпустив свою любовь и вину за убийство Мисаки.       Но все же, я, уходя с Реки за руку, посмотрел на свою записку около плиты с надписью:

Я тебя тоже люблю, солнышко.