А вы обо мне беспокоитесь?

— Что там случилось? Голоса как через вату. Она лежит на чем-то теплом и мягком, как перина, а сверху льется приятный солнечный свет. Его сияние касается век. Проходят секунды странной внутренней толкотни мыслей, тяжёлые веки приоткрываются и она видит над собой крону дуба, солнечные лучи мерцающие сквозь нее, и понимает, что мягкая неощутимая перина — из веток, листвы травы и камней, из земли и песка, а похожи они на перину потому, что она их ещё не ощущает, потому что к ней не вернулась ещё способность ощущать. Рядом люди, лица которых не получается разглядеть как следует. Только одна из них сразу знакома, — женщина, которая заботливо положила ее голову на свои колени и сейчас осторожно проводит холодной влажной, щиплющей тканью по щеке лежащей. — Где я? — Чшш-ш, — женщина стирает кровь и мусор ей с разбитых губ, чтобы мелкие камешки пыль и запекшаяся кровь не попали в рот, — Тихо-тихо, не разговаривай, малышка. Губы саднит, а в рот сразу проникает вкус земли и знакомый кислый кровяной привкус. Девушка пытается оглядеться, скорее инстинктивно, без какой-то конкретной цели, но женщина укладывает ее обратно, приглаживает спутанные, перемазанные липким, — тоже кровью, — волосы. Откуда-то сверху доносятся голоса, все слова она знает, но смысл не понятен. Они говорят обо мне? Почему-то кажется, что да. Девушка пытается задать ещё один уточняющий хоть что-то вопрос. Женщина запрещает ей. — Не надо, полежи. Ничего не спрашивай, тебе не надо говорить. Ты упала, — поясняет она, вновь поправляя ее волосы, распределяя их на два равных русых ручья, потому что ленты, которые раньше держали две короткие косы, куда-то пропали, — Твое УПМ вышло из строя. Ты упала с десяти метров, представляешь? Знаешь, как я волновалась? Этой женщине почему-то очень страшно.. она дрожит. И одновременно она улыбается. Неужели я ее знаю? Почему я думаю, что она важна для меня? Чья-то фигура появляется рядом, ничего не разобрать из-за ослепительного белого света. Кровь шумит, заглушая голоса. Они снова говорят о ней? Фигура беседует с женщиной. И что-то передает, блестящее как металл. И на раскалённый лоб льется ледяная жидкость из фляжки, снимая на время боль, а затем осторожно женщина приподнимает ее правую безвольную руку, и промакнув ткань обрабатывает, в который раз, глубокую рану от ветки, на которую в падении напоролась девушка. — Что за дура, почему она с дерева грохнулась? Она забыла как стоять что-ли? — Вот и бери таких за стены.. — Да у нее УПМ сломалось.. — Нет, она просто больная. Больная башкой. Ханджи прикрывает ушки лежащей пальцами, чтобы не слишком оглушать ее, и кричит в сторону голосов: — МОЛЧАТЬ! — так громко, что они то-ли разбегаются, то-ли просто умолкают, и Ханджи снова склоняется над лежащей, обращаясь уже к ней, очень тихим голосом, — Закрой глаза. И постарайся поспать. Тебе нужно поспать. Перед тем как провалиться в глубокий сон, всплывает мысль, что эта женщина впервые на ее памяти так с кем-то, — с ней, — ласкова. Солнце все так же просвечивает сквозь листву, отражается в оконном стекле, от него уже не так кружится голова. Вместо веток травы и земли - простыни и больничная кровать. Только воздух все такой же теплый, летний и свежий, как и в тот день, когда она упала. — Ты не спишь? — негромко постучав по двери, Ханджи входит в пустую палату, — больше, кроме них двоих, никого здесь нет. — Я хотела узнать, как ты? Теперь воспоминания вернулись, и лицо учёной становится снова по-настоящему знакомо. — А вы обо мне беспокоитесь? — слегка недоумевающая благодарность появляется в слабом голосе. — Конечно! — исследовательница смеётся, и, придвинув стул к кровати, садится поближе, — только не "правильно", а спинкой вперёд, укладывая сверху руки, и опять улыбается: — Так как ты? — Уже лучше.. спасибо, что позаботились. Мне сказали, это вы первая стали помогать мне. Мне иначе, наверное, не стоило бы вообще ждать помощи.. если бы не вы.. — Чушь, не говори такое, — отрицает Зое. Их прежде всегда почти официальное общение начинает походить на светскую, нет, дружескую беседу. — Как твоя рука? — Ужасно, — признается девушка. Ханджи усмехается, сочувствует. — Будет в порядке. Я осмотрела ее ещё тогда, все сухожилия и кости целы. Шрам будет, но не велика беда. Повисает молчание, которое рассматривающая свою рану девушка тратит на почти сонные размышления о том, как теперь будет выглядеть ее рука. Это глупое повреждение.. на всю жизнь будет с ней. — Вам нравятся шрамы? — вдруг интересуется она у Зое. — Шрамы? А почему ты спрашиваешь меня? — та смотрит испытывающе, — Это же твой шрам, а не мой. — Просто..свое мнение я итак знаю. Я спросила потому, что больше не у кого. Сестры и медички со мной не разговаривают, они считают, мне разговаривать вредно. Ханджи смеётся. Потом поднимается, убирает стул в угол и уже спокойно говорит: — Может, стоит прислушаться к тем, кто за тебя отвечают? Ты уже устала, должно быть. Зайду к тебе завтра, сестры правы. Хочешь чего-нибудь, принести? — Нет.. — Да не стесняйся, голубушка. — говорит учёная ласково. Болезненно, девушка улыбается, поправляет свое одеяло и уже скучает по своей заботливой..подруге? — Принесите мне что-то сладкое, — попросила она, и, с пониманием, что Ханджи скоро уйдет, грустно прикрыла глаза. Останетесь со мной, пожалуйста.. Она меня, шутя, назвала голубушкой. Она первая вернулась, чтобы мне помочь. Она заставила других не бросить меня. Она заплела мне волосы, когда потерялись ленты, что может быть более красноречиво, в конце концов? Ханджи заметила ее грусть, только не понимала причину. Она очень устала. Вот и все. Я утомила ее. Она же сейчас легко переутомляется, а я достаю ее разговорами ради моей прихоти. — Я тебя завтра навещу. Отдыхай, — и ученая исчезла из палаты, прикрыв дверь. Время тянется, ночь долгая и душная. Простыни кажутся влажными, а воздух тяжёлым. До самого рассвета невозможно заснуть, пока наконец не загорается на востоке солнечная полоса, и тогда уже новый день, свежеет и сон наконец одолевает. А когда в полдень она просыпается, до вечера остаётся ещё целая вечность. Вот наконец потемнело, и раздается стук в приоткрытую дверь. Поднимаясь на подушке, вглядывается она в летнею темноту палаты. — Это я, — перед ней материализуется, как всегда строгая, Нанаба, и проходит дальше по палате широкими шагами, — Ты в порядке? Мне сказали, тебе уже гораздо лучше. — Да, так и есть, — сидящая на кровати от чего-то смущается приоткрытой на груди пижамы и незаметно заслоняет наготу одеялом, — как странно, ведь перед Ханджи она этого совсем не ощущала. — Я буду в полном порядке через неделю, так мне сказала медичка, которая осматривала меня утром. — Это хорошо, хорошо.. — проговорила, уйдя в какую-то задумчивость Нанаба, — А вид у тебя очень бледный. Ты чему-то расстроилась? — А? — непонимая, спрашивает девушка, захлопав глазами, сама удивляясь тому, что что-то с ней не так, — Я? Я.. То, что в глубине души она ждала кого-то другую, написано у нее на лбу. — Да не важно, показалось. Не объясняйся, все нормально. Лежи, отдыхай, не стану тебя зря волновать, — и Нанаба, бросив на последок «спокойной ночи», уходит, захлопнув дверь. Почему я расстроилась? - спрашивает себя, лёжа на подушке, замученная бездельем и летней духотой разведчица. Ответ она, конечно, знает. Ночь уже полноценно захватывает замок, когда дверная ручка поворачивается и в палату заглядывает ученая. Ее больная узнает по силуэту – волосы в таком же беспорядке как и всегда, а шаги которые пытается та тщетно сделать незаметней, все равно отчётливо различаются. — Ты не спишь? — тихо спрашивает, и, когда замечает отрицательный кивок головой, то проходит и затворяет дверь, — Как у тебя здесь одиноко! Я прямо завидую, целый день в такой тишине. Или ты уже от нее утомилась? Девушка садится на кровати и скрещивает руки на одеяле. — Мне тоже здесь это нравится. — Я принесла для тебя кое-что, — Ханджи садится рядом, как и в прошлый раз, и достает спрятанные до этого за спиной персики, — Только для тебя их стоит порезать. Девушка ахает, прикрыв рот рукой, и смеётся. — Где вы достали? — Секрет, — улыбается Зое, укладывая три персика на эмалированное блюдце, которое хватает с общей тумбы, — Нож-то у тебя есть? — Нет ножа, — девушка вздыхает, — Откуда, ко мне кроме вас и командирки никто не приходит. — Почему? — Ханджи искренне удивляется, пока разыскивает нож в столе, посреди палаты, — Я думала, у тебя много подруг. — Вы ошиблись. Ханджи находит нож для масла, кем-то удачно заточенный так, что им можно нарезать фрукты. Это ее очень обрадовало и она даже присвистнула. — Вот этот подойдёт, — сообщает она, и взяв в руки персик, принимается рассуждать, — Как же так, я думала ты очень популярная девушка. — Я хорошая разведчица, но это имеет мало общего с популярностью. Почему вы вообще решили, что я популярна? — Ты казалась мне интересной, — спокойно пожала плечами ученая, вырезав влажное коричневое ядрышко и роняя его на блюдце у себя на коленях. — Я думала, все это понимают. Она протянула девушке дольку, и та взяла здоровой рукой, вдруг нервно дрогнувшей, — проклятая застенчивость. — Спасибо, — сок стекает по пальцу, а затем по нижней губе и подбородку, и Ханджи зачем-то думает, что надо стереть, но удерживает себя от этого,— такое вряд-ли понравится собеседнице. Персик делится на пять долек, и все они аккуратно лежат на краю блюдца, как сладкие блестящие золотые рыбки, близком к ослабевшей от болезни девушке. — Мне порезать ещё? — спрашивает по-матерински заботливо Ханджи. Но вытирающая сок рукавом с губ пациентка отказывается: — Не надо, мне уже хватит. — Одной дольки? — женщина кажется погрустневшей, — Ты всегда ешь, как птичка? Тебе нужно поправляться. Девушка, решая не спорить и подняв ещё персик с блюдечка, отправляет кусок в рот, – для убедительности, целиком, – улыбается, когда сок стекает по губам. — Отлично, — смеётся Ханджи, — Теперь ты точно будешь здорова. — Заберёте остальное себе? Я все равно не съем. Будет жалко если пропадет. — она укутывается в летнее одеяло, расстраиваясь новой разлукой с учёной. — Я не люблю сладкое, — вздыхает Ханджи. — Совсем-совсем? — удивляется собеседница, раскрыв глаза шире. — Да, совсем. — И вы никогда не едите сладкое? — Иногда, бывает. — И что же вам нравится? Чай любите сладкий, или конфеты? — почему-то девушка улыбается все милее и милее. — Нет, кое-что другое, — тихо смеётся Ханджи. — Что же? Мне любопытно. — Что-то вот такое, — Ханджи приподнимает чужую белую беззащитно раскрытую ладонь и осторожно целует перепачканные персиковым соком пальчики. Девушка замирает, едва дыша. — Очень приятно, — произносит она на грани слышимости, через несколько бесконечных секунд, стоит Ханджи поднять глаза, — Я понимаю, почему вам нравится. — Правда? — заинтригованно интересуется Ханджи. — Да, конечно. Если вам это нравится, может я могла бы угостить вас? Ханджи на секунду перестает дышать. Насколько же лестное предложение! — Хочешь угостить меня? — почти шепчет она, наклоняясь к собеседнице неприлично близко, если, конечно, поцелуй не является закономерным продолжением такого действия. — Я была бы только рада, — тягучий голос дотрагивается до улыбки учёной. — Я могу сделать это сейчас? — рука Ханджи оглаживает плечо через тонкий материал и от этого мурашки расходятся по всей спине мечтательно-взбудораженной девушки. — Да, — и хрупкая кисть ложится на руку учёной, ощущая грубые костяшки и рассеченную короткими мелкими шрамами кожу. Ханджи подхватывает девушку за спину и тянет к себе, целуя сначала побледневшие из-за слабости щеки, и они быстро теплеют, становясь, как персики. Накрывая легко и аккуратно ещё недавно рассеченные губы своими и проникая в рот, пробуя, коротко лизнув, сок персика с языка, Ханджи отрывается и они обе одновременно выдыхают. Новая порция воздуха разливается по лёгким вместе с ароматом плодов. — Можно мне снять с тебя одежду? — пальцы скользят по белоснежной пижаме, останавливаясь на пуговице, и в ответ слышно «можно». Можно! Ханджи раздевает ее, убирая прочь белую ткань и оставляя любовницу только в хлопковом белье, принимается целовать, от шеи и дальше вниз, прерываясь, где грудь и бедра скрывает хлопок, задерживая там руки, согревая, целуя и любя. Каждый ее кусочек был для Зои. Девушка тянет прочь ткань, обнажая груди почти молочного цвета и темные крупные ореолы, которые Ханджи облизывает, собирая в рот по очереди припухающие нежные соски. — Вам нравится? — шепчет девушка, поверхностно дыша, и прикрывая потемневшие глаза. Ханджи находит силы оторваться и перевести дыхание, сокровенно шепча на ухо: — Ты просто таешь во рту, моя сладость, — и они обе смеются, постепенно сокращая расстояние между своими улыбками и целуясь. Грубоватые сухие руки спускаются ниже, изучая, обнимая и оглаживая розовые полные бедра, замедляясь с любовью на мягкой округлости ног и на неровного тона загорелой, такой женской, апельсиновой текстуре, сминая и утопая в ней. Ханджи хрипло стонет в поцелуй, отрываясь, тяжело дыша и шепча лежащей с ней, какая та красавица, и любовница продолжает изнеженно смеяться и ласкаться, положив руки на шею, плечи учёной и ощущая этим ее покровительство и заботу. Теплые прикосновения пробираются за лёгкую ткань, приникая к интимному месту и девушка прерывает поцелуй, протяжно ахая, Ханджи находит ее дыхание на своей груди. — Снимите пожалуйста, — просит девушка, переходя на сдавленный шепот, возбуждённая и нетерпеливая. Ханджи раздевает ее, открывая черные волосы между ног, проводя ладонью от самой вульвы вниз, дальше по бедру, заставляя примкнуть ближе, просить о большем. — Попробуйте меня, — едва слышно умоляет она Ханджи, каждое слово произнося на выдохе, жмурясь от воздушного прикосновения пальцев к внутренней стороне бедра. — Ты хочешь удовольствия? Или ты хочешь, чтобы я насладилась тобой? — Я хочу удовольствия, — покраснев, ещё тише просит она, — Пожалуйста.. Ханджи дарит ее губам последний поцелуй, отрываясь и останавливаясь лицом ближе к бедрам, прижимаясь щекой к паху, целует, затем ещё раз и ещё пока не заставляет девушку выгнуть спину и издать слабый стон. Прижимает губы к разгоряченному телу, оставляя прикосновение на пахнущей острым возбуждением промежности, и проводя языком по небольшому выпирающему под темной складкой клитору, пока пальцы любовницы не схватят грубее простыни и не поцарапают плечи Ханджи, и не запутаются в красно каштановых волосах, болезненно дёргая, пока девушка не озвучит свое удовольствие длинными, тонкими стонами. Она похожа на шиповник: розовая, очаровательно пахнет, и царапается как шипы. Ханджи задыхается, тело под ней становится горячее и дрожит сильнее, и когда она соединяет свою руку с ее, чувствует пульс, такой быстрый, быстрый и нежный — и невероятное, согревающее от любой боли тепло. Остывая, лёжа в обнимку с Ханджи на мокрой кровати, она смеётся, пряча улыбку на чужой груди. — Что с тобой? — не нарушая их размеренного блаженства спрашивает Ханджи, расплетая одну за другой косы любовницы. — Вы такая нежная, — она срывает ещё один поцелуй, кусая губы Зои, прикрыв глаза от туманящего сознание расслабления, — Мне было очень хорошо. Я не верила, что смогу испытать что-то такое с кем-либо. Ханджи в ответ смеётся, прижимая девушку к себе. Как хорошо, что я решилась сказать тебе о моих предпочтениях в сладком.