Забирай ее, Деку

— Это что за херня?!!! Изуку горько усмехается себе под нос, благо его выражения лица сейчас никто не видит. Он прошел через «эту херню» уже не один раз и прекрасно понимает, что сейчас чувствует Каччан. Наверное, Всемогущий все-таки соврал или забыл, как он сам овладевал этой причудой, раз Каччан тоже переломал себе об нее руки. Изуку нужно будет рассказать ему, как ею пользоваться. Ну, хотя бы то, что он сам успел узнать и опробовать за это время. Может, так Каччан получит меньше случайных травм, пока будет приручать «один за всех». Изуку думает, что не жалеет о содеянном. В конце концов путь героя — это когда улыбаются спасенные им люди, а не когда ему самому легко и весело живется. Жалко только, что для Изуку история геройства закончилась. Без причуды ему нечего будет делать в UA. Наверное, они смогут видеться со Всемогущим и пить чай, но это будет уже совсем по-другому. Да и вряд ли у его наставника теперь будет лишнее время — ему придется обучать нового преемника. Изуку носком ноги подталкивает дверь своей больничной палаты — обе руки сломаны и висят на перевязи — и садится на подоконник, куда льется яркий солнечный свет знойного полудня. Так должно быть немного потише. Только голос Кацуки все равно пробивается сквозь тонкие стены. — Твою ж мать! Да, да, Каччан, именно так. Изуку закрывает глаза и вслушивается в знакомую ругань. Странно, что их не определили в одну палату. То ли местная администрация решила так выразить свою признательность, предоставив каждому индивидуальный уход, то ли из UA пришла заботливая рекомендация держать их подальше друг от друга во избежание новых травм. Наверняка Кацуки будет злиться не только на Найна и его злодеев, но и на Изуку. Как он всегда делает. По правилам хорошего тона Кацуки надо бы навестить. Зайти и сказать что-нибудь ободряющее. Но у Изуку нет ничего ободряющего. Его измученный отчаянием и пустотой разум прокручивает в красном мареве закрытых век одну и ту же сцену, которую никак не удается выбросить из головы. Изуку плохо помнит, что он сказал Кацуки. Немного лучше помнит боль в растянутых мышцах и почти вывихнутом плече, когда они тянулись друг к другу из тисков очередной причуды Найна. Но лучше всего Изуку помнит пальцы Кацуки. Он их словно впервые тогда увидел — загрубевшие от постоянных взрывов, с четко очерченными костяшками и суставами, перемазанные кровью и копотью, они были красивы. Может, тогда у Изуку что-то в голове помутилось, но эти пальцы хотелось держать в своих, сжимать крепко и никогда не отпускать. Он даже позволил себе это на несколько мгновений, и у него чуть сердце не остановилось, когда Кацуки ответил взаимностью. Но хуже всего то, что Изуку не может выбросить из головы как Кацуки впопыхах слизывал его кровь со своих пальцев. ДНК нужно было передать и передать наверняка, это понятно. Но теперь, вместо того чтобы жалеть о потерянном будущем или просто спать, восстанавливаясь после травм, Изуку снова и снова прокручивает темные пятна крови на грубых, жестких пальцах Кацуки, и как они исчезают между его пересохших, потрескавшихся от жара и ветра губ. Как он слизывает их следы с фаланг языком. Как облизывается, стараясь не упустить ни капли. И все это время не отрываясь смотрит на Изуку. Изуку вздрагивает, распахивает глаза и снова щурится от яркого солнца. Подтягивает коленки к груди, борясь с подступающим стояком, и замирает на подоконнике. Он пересиливает себя только на следующий день, когда гипс снят и прослушана лекция о вреде злоупотребления причудой. Она какая-то короткая на этот раз, но ясно, что Исцеляющая леди еще не догадывается о передаче «один за всех». Кацуки явно не ждет гостей: постель измята, томик манги валяется у двери, грязная посуда с обеда до сих пор стоит на столике. Его руки уже в порядке, только бинты еще не сняты с запястий — видимо, они пострадали больше всего. — Приперся, наконец, Деку? — в его словах слишком мало вопросительной интонации, но Изуку кивает в ответ. Кацуки фыркает и отходит в сторону, пропуская его в палату. Дверь за ним закрывает сразу же, стоит Изуку войти. Они стоят друг напротив друга еще несколько минут: Изуку — потому что не получил приглашения присесть, Кацуки — потому что занят. Занят пристальным разглядыванием. Изуку от его взгляда немного не по себе, но что поделать. — Я не хотел тебя беспокоить, — он пробует немного оправдаться, но замечает разгорающуюся злость в глазах Кацуки и решает не продолжать. — Как ты? — Какого хрена, а? — Кацуки поднимает правый кулак, и Изуку видит, как вокруг него начинают виться золотистые искры. «Один за всех». — Какого хрена, я тебя спрашиваю? Может, Кацуки не помнит, как так получилось: — Одного меня было мало, чтобы справиться с Найном. Я просто дал тебе «один за всех», чтобы нас было двое с такой силой… — Двое, да? Включай свое «полное покрытие»! Изуку виновато улыбается. Эта причуда не успела срастись с ним так плотно, как она срослась со Всемогущим. И ушла из его тела тоже гораздо быстрее. Кацуки злобно рычит и от души пинает обеденный столик. Посуда летит на пол и разбивается вдребезги. — Каччан, не надо… — Изуку договорить не успевает, Кацуки хватает его за воротник больничной рубашки и практически силой заставляет сесть на край кровати: — Нет, блядь! Я вчера охренел, когда проснулся. Мне вот этого дерьма, — он выразительно кивнул на свои перемотанные руки, — нахрен не надо, понял? Изуку кивает, и Кацуки резко отворачивается от него, непроизвольно поднимая мелкий мусор и осколки в воздух внезапным порывом ветра. Искры «один за всех» постепенно гаснут и давление воздуха в палате становится меньше. Кацуки медленно садится на корточки, поднимает пару осколков керамической чашки и долго крутит их в руке, разглядывая со всех сторон. Изуку тоже разглядывает, но не осколки. Он снова зависает, наблюдая за пальцами Кацуки. Кожа на их подушечках выглядит шершавой и твердой, как у кузнеца или пекаря, чьи руки всегда в жару и горячем воздухе. Ногти коротко обрезаны, но просто и ровно, поэтому в уголках можно разглядеть немного светлой кромки. Глядя за тем, как ловко и размеренно перемещаются осколки, Изуку не видит всей картины. Поэтому, когда Кацуки садится на кровать на расстоянии вытянутой руки, невольно вздрагивает, но взгляда все еще оторвать не может. Завороженно смотрит на то, как Кацуки сбрызгивает острый край осколка больничным антисептиком и, не дрогнув, вспарывает кожу ниже подушечки безымянного пальца правой руки: — Забирай обратно, — говорит он, протянув ладонь Изуку. — Это не моё. И мне это не нужно. Ранка небольшая и неглубокая, но уже кровоточит. Кровь проступает круглыми каплями, постепенно собираясь в широкую блестящую полоску, вот-вот готовую сбежать вниз, на белоснежную простынь. Кацуки смотрит перед собой, а Изуку не может заставить себя пошевелиться. Как поступил бы в этой ситуации нормальный человек представить легко, но Изуку за последние сутки перестал считать себя нормальным. Получить в челюсть, наверное, не слишком большая плата за исполнение желаний. Изуку резко наклоняется к протянутой руке и, глубоко вдохнув, берет окровавленный палец в рот. Кровь Кацуки на вкус почти как его собственная, соленая с явным запахом железа. Изуку позволяет себе с удовольствием провести языком по фалангам, лаская каждый сустав, одновременно прижимая порез к собственному небу и честно посасывая, от чего крови во рту становится больше. Он сглатывает, но и губ не размыкает, продолжая облизывать жесткую кожу, что так приятно царапает язык. Кацуки смотрит на него долгим, ошалевшим взглядом. Изуку медленно прикрывает глаза и продолжает облизывать его пальцы. Теперь уже два, с удовольствием насаживаясь на них до горла. Губы и рот печет, вкус железа отходит на второй план и теперь кажется сладким. — Деку, ты ничего больше облизать не хочешь? — в этом вопросе Кацуки должен звучать сарказм, хрипотца в голосе же делает его больше похожим на предложение. Изуку поднимает на него взгляд, в голове шум и мысли путаются. Он пытается собрать их воедино, но ничего, кроме кивка и какой-то бездумной, пошлой улыбки не выходит. Член Кацуки в рот входит даже лучше, чем пальцы, но их сейчас особенно приятно ощущать на щеке и подбородке. Как крепко они сжимают нижнюю челюсть, но при этом не мешают двигаться. От терпкого запаха першит в горле и слюны во рту становится много, так, что Изуку не успевает ее сглатывать, и она стекает по его подбородку, по яйцам, по ладони Кацуки. Мокро. Ощущения нереальные, кажется, будто достаточно ущипнуть себя, и все закончится. И Изуку старается запомнить больше в этой нереальности. Он прижимается щекой к бедру Кацуки, оно прохладное по сравнению с горячим членом во рту и от перепада температур голова кружится еще сильнее. — Блядь, — матерится сквозь зубы Кацуки, когда Изуку в очередной раз обводит головку его члена языком. В его взгляде слишком много всего намешано, и Изуку невольно улыбается, заметив что-то похожее на восхищение. Он не помнит ни разу, чтобы Кацуки смотрел на него так — не зная, какие чувства испытывать, но не отталкивая, не отрицая, не соревнуясь. Это потрясающее ощущение. А во рту все еще остается этот острый привкус, и теперь он жаром растекается по щекам и горлу, пробирается к желудку, и от этого все прикосновения становятся ярче. Только сейчас Изуку замечает, как жесткие подушечки пальцев Кацуки, медленно поглаживают его подбородок в такт движениям, а большим пальцем он периодически размазывает лишнюю слюну от уголка его рта. Мышцы его бедра чуть подрагивают, и мысль о его скором оргазме скручивается внизу живота. Штаны больничной пижамы широкие, но даже в них сейчас неудобно. В голове проносится мысль, которой Изуку сам от себя никогда не ожидал, и от нее становится смешно. — Что ты ржешь, Деку? — недовольно отстраняет его Кацуки, заметив, как он чуть не подавился. — Интересный способ передачи ДНК, — бормочет Изуку и краснеет до ушей, но все равно улыбается. — Скотина, — Кацуки произносит это с явной злостью и, перехватив Изуку за воротник рубашки, затаскивает с пола на кровать. — Я тебе сейчас, блядь, передам. До следующего наследника хватит. Изуку почему-то все еще смешно, а руки почему-то не слушаются и не сопротивляются, когда Кацуки стаскивает с него одежду. Смешно до тех пор, пока ладони Кацуки не подхватывают его под колени и не опрокидывают на спину. Телу жарко, оно не слушается, и Изуку, теряя улыбку, чувствует, как мокрый член сначала утыкается в задницу, а потом и входит быстрым резким движением. Боль прошивает под позвоночником, все мышцы резко напрягаются, но Кацуки успевает прижать его к постели, не позволяя дернуться. Его шершавая ладонь осторожно, почти ласково обхватывает член Изуку. Он дрочит размеренно и нежно, постепенно ускоряя темп. Возбуждение, пойманное за хвост, сплетается с болью и расползается под кожей. Изуку с шумом хватает воздух ртом. — Не шуми, весь персонал сбежится, — возбужденным шепотом приказывает Кацуки. Он прикусывает собственную губу до крови и наклоняется для поцелуя. — Забирай ее, Деку. Всю забирай. За поцелуем и ласками проходит боль. Исчезает чувство времени. Высыхают слезы. Жар, охвативший внутренности, плавно перетекает в мышцы и острое, тянущее за нервы возбуждение оплетает тело сетью ярких всполохов и жажды. Безошибочно услышав изменение в дыхании Изуку, Кацуки прерывает поцелуй и начинает двигаться. Боль прошивает снова, но ее уже меньше, и она скорей добавляет красок в этот и без того искристый водоворот ощущений. Кацуки отклоняется назад, двигается немного рвано, но быстро, двигая рукой в том же темпе, и Изуку перестает понимать, где он находится. Потолок словно кружится, в горле пламя, а до оргазма еще слишком далеко. Нужно как-то собраться, как-то ответить и как-то двигаться, но тело словно окончательно лишилось воли и только огонь разрывает его кожу изнутри. Изуку хватает Кацуки за запястья, стараясь ответить хоть чем-то, но тот перехватывает его руки, заводит ему же под колени и крепко прижимает к бедрам: — Не мешайся. Я здесь главный. Поза открытая, слишком откровенная, в ней неудобно дрочить, но теперь член Кацуки попадает по каким-то до сих пор неизвестным точкам, и Изуку едва сдерживает крик. Его член будто ласкают изнутри, словно ладонь Кацуки, его грубая требовательная ладонь теперь обхватывает член под кожей и ласкает не от основания, а откуда-то от самых яичек. Еще. Еще. Эта мысль уже давно на устах Изуку, и ему не нужно смотреть на Кацуки, чтобы увидеть, как он жадно вслушивается в эту озвученную одними губами просьбу. И исполняет. В ушах ничего, кроме напряженного шелеста подкатывающегося цунами. Острые, отрывистые ласки понемногу сливаются в один поток возбуждения и удовольствия, отчего слабость, охватившая тело отступает. Изуку подмахивает навстречу этому цунами, послушно раскрываясь еще больше, впуская глубже. — Ты первый, Деку. — Кацуки, наконец, отпускает его руки, возвращает ладонь к члену, создавая идеальный шторм. Изуку не сопротивляется. Его накрывает. Ласки изнутри и снаружи сжигают, подталкивают, и он кончает, выплескивая сперму себе на грудь, лицо, шею. Он почти глохнет от собственного беззвучного крика, а потом не выдерживает, и стонет в голос, когда после его оргазма Кацуки догоняет его своим. Изуку приходит в себя медленно, насилу восстанавливая опаленное дыхание. Кацуки лежит рядом, хозяйски закинув ногу на его бедра, и с довольным видом стирает сперму с его лица. Каждую каплю по очереди. В этих местах немного тянет кожу, но ощущать прикосновения Кацуки приятно и хочется еще. Кацуки не против. Он проводит пальцами по шее, по груди, по рукам. Доходит до шрамов, задумчиво обводит каждый, потом подносит руку Изуку к губам и осторожно проводит по ним языком. Изуку кажется, будто теперь они должны исчезнуть. — Включись-ка, — как-то очень спокойно произносит Кацуки. Изуку набирает побольше воздуха в легкие и активирует причуду. «Один за всех» привычно наполняет его мощью, и красные линии силы оплетают его тело. Кацуки задумчиво прослеживает их кончиком указательного пальца: — Ммм, даже здесь, да? — констатирует он, проведя по линии, проходящей у основания члена. Изуку краснеет и деактивирует силу. Кацуки смеется в голос. — Каччан! — Деку.