Из гиацинтов и плюща

      Гарри Поттер не понимал, знаком чего является цветок над его сердцем, пока однажды ночью, когда ему было семь лет, его толстый и громкий кузен не спросил свою мать, что означает желтая роза на его груди. Конечно, Гарри, будучи в некотором роде их личным садовником, знал, что роза из-за желтого цвета символизирует ревность.       Еще он знал, что фиолетовый гиацинт на его сердце означает печаль.       Тетя Петуния вздохнула и сказала сыну, что роза в любом случае означает любовь. Она сказала ему, что каждый рождается с цветком на сердце, и он символизирует их личность, их сущность. То, какими они были. Она объяснила, что вместе с тобой могут расти и другие цветы, когда ты испытаешь что-то новое, например, лавровые цветы у Дадли на руках символизировали славу.       Тетя Петуния носила свой цветок на сердце, как и свое имя, — с гневом и негодованием.       Гарри лгал себе так же, как тетя лгала кузену. Гарри говорил себе, что его цветок означает игривость и опрометчивое поведение, и не имеет значения, что он фиолетовый.       Гарри лгал себе и притворялся, что плакучие ветви ивы не тянутся по его рукам, что единственная желтая гвоздика несчастья не растет на его плече, и, что хуже всего, цветы лопуха не окружают его лоб, как татуированная цветочная корона, так и кричащая «Не трогай меня», их пурпурный цвет резко контрастировал с ярко-зелеными глазами, полными печали. Он носил боль на своем теле, как на открытом холсте, и хотел, чтобы никто ее не видел.       Когда Гарри вырос, он стал носить длинные рукава, чтобы прикрыть иву — хотя ее все еще можно было видеть, поскольку ветви простирались от локтя до кончиков пальцев, — и отрастил волосы, спутав их, чтобы никто не заметил лопух.       Как только Гарри узнал, что он волшебник, папоротники расцвели на его руках, и он дорожит ими даже сегодня. Магия. Позже на его левом плече появились два цветка щавеля — привязанность к Рону и Гермионе, — розовые розы счастья расцвели на его ногах, когда он осознал, что Хогвартс был его домом.       На нем расцветали колокольчики смирения каждый раз, когда кто-то поздравлял его с тем, что он не умер. Они распространялись прямо под розами, и пальцы его ног и подошвы казались синими.       На третий год розы на Гарри обвили его до лодыжек, но на этот раз это были собачьи розы. Удовольствие и боль. Удовольствие от того, что у Гарри был крестный отец, и боль от его предательства и заключения. Они спиралью поднимались вверх по лодыжкам, а позже к ним присоединялись желтые гвоздики и вьюнки — разочарование и угасшие надежды, — когда обещанная жизнь с Сириусом сорвалась. Гарри вернулся к Дурслям, ветви ивы стали гуще, и Гарри заработал золотарник за ухом, так и шепчущий: «Будь осторожен, Гарри!»       Будь осторожен, Гарри.       По мере того, как Гарри становился старше, держать цветы в секрете становилось все труднее. Их было так много. И как бы он ни был знаменит, люди в любом случае хотели знать. Каким-то образом ему удалось прятаться достаточно долго, чтобы научиться использовать чары, скрывающие боль, которую он носил в и на себе, независимо от того, насколько это его истощало.       На Гарри расцветало все больше и больше цветов, но ни один из них не мог сравниться с полем цинний на его груди до таза, знаменующим смерть Седрика, и густотой, которую оно приобрело, когда умер Сириус. Распустились гиацинты, соцветиями перемежающиеся с ветвями ивы. Фиолетовый. Печаль. Сожаление.       Прости, извини меня, я сожалею.       Гарри сожалел, и независимо от того, сколько раз люди говорили, что это не его вина, гиацинт на его сердце твердил, что они не правы.       Шрам на руке сбил иву, которую заменили цветы лопуха. Гарри понял, что они означают прикосновение Волдеморта, и не удивился.       Руки Гарри кричали о печали и сожалениях, его ноги — о смирении и счастье, а лодыжки — о боли, удовольствии и разочаровании. Его руки рассказывали о магии, плечи — о любви и несчастье, а ухо твердило: «Будь осторожен». Его лоб и рука вопили: «Не трогай меня!», но сердце… его сердце шептало: «Мне жаль». Его грудь говорила о смерти, его грудь говорила: «Я помню».       После смерти Сириуса у Гарри было тяжелое лето. Еще больше цветов лопуха цвело в тех местах, которые показались Вернону самыми лучшими для ударов, а фиолетовые гиацинты росли постоянно, и Гарри даже не мог больше назвать причины.       Гарри притворялся, что с ним все в порядке.       Гарри притворялся до начала шестого курса.       Гарри притворялся, что его тело не говорит: «Мне жаль, что ты умер». Мне жаль, что я не был более осторожным. Прости, я опечален. Прости — не делай мне больно. Не трогай меня.       Гарри не говорил о них никому, он никогда ни о чем не рассказывал, поэтому не было ничего удивительного, когда паслены обожгли горло и шею.       Цепь молчания, прямо над голосовыми связками.       Он притворялся, потому что так было проще. И если мальчики в общежитии и думали что-то о чарах, которые он постоянно на себя накладывал, что ж, они никак этого не показывали. За исключением того, что однажды утром Рон увидел его без них, и Гарри лишь немного запаниковал. Гарри понимал, что Гермиона узнала, потому что Рон, очевидно, сказал ей, поэтому не удивился, когда услышал (подслушал), как они говорили о нем.       Он шел в библиотеку, чтобы встретиться с ними, и только заметил их за столом, когда понял, что разговор о нем. Он быстро нырнул за полку и спрятался, подслушивая.       — Я беспокоюсь о нем, Миона. Я не эксперт по цветам, но я знаю, что у него их много — и много плохих. У него такие крупные ивы на руках, что едва видна кожа… столько цинний и этого… этого ужасного… его цветка сердца.       У Гарри кровь похолодела, он напряг все мышцы, и сердце замерло. Ужасного. Рон был прав. Он был ужасен, и это была его вина, и он сожалел. Но что он мог сделать? Он не может изменить свой цветок — это невозможно, но он хотел бы, потому что очень сожалеет.       Он был так погружен в мысли, что едва заметил знакомое, пусть и непрошенное, лицо, появившееся напротив него.       — Они говорят о тебе? — абсолютно без яда спросил Драко Малфой, выглядя ошеломленным. Глаза Гарри выпучились, и он попытался придумать, что сказать, но Малфой уже схватил его за руку, поднимая мантию. Он увидел достаточно, чтобы понять, что его догадка оказалась верной, но Гарри все равно вырвал руку, как только Рон сказал:       — Я никогда не думал об этом раньше, но это имеет смысл — то, что он винит себя во всем этом, что никогда никому не позволяет увидеть, — он чувствует себя виноватым. Сожалеет.       Гермиона, казалось, поняла без слов, как всегда, и прошептала мягко, почти так же, как озадаченный Драко Малфой смотрел в его глаза.       — Фиолетовый гиацинт.       И Гарри побежал, заставив себя не извиняться перед Малфоем, которого пришлось оттолкнуть с дороги.       Гарри чувствовал жжение ноготков, появляющихся на затылке, когда выбежал из библиотеки и оказался на Астрономической башне. Он не был уверен, расцвели они из-за тревожности ситуации или из-за ревности, что это Малфой услышал, чем цветет его сердце, а не наоборот.       Он проигнорировал горящие красные розы, когда они расцвели на грудной клетке, потому что знал, что этот день наступит, поскольку появился еще один цветок щавеля, и ему потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что оранжевые лилии ненависти, которые цвели у него на коленях, были тонким отражением этих красных роз любви.       Дни шли, Гарри старался не смотреть на Малфоя и его глупое красивое лицо с папоротниками, цветущими вокруг глаз, и пытался игнорировать то, что, когда Малфой улыбался и махал ему ладонью, на его руке виднелась азалия, и Малфой не столько махал, сколько показывал «Позаботься о себе ради меня».       Гарри чуть не плакал от этого, и красные гвоздики, цветущие на его плечах, казались такими несправедливыми.       Мое сердце болит за тебя. Ты никогда не полюбишь меня в ответ.       Новые золотарники, переплетенные с гвоздиками, казалось, доказывали это. «Будь осторожен».       Малфой никогда намеренно не затевал склоку с ним снова, и это было своего рода облегчением. Гарри даже заметил, что его подруга Панси время от времени улыбалась ему странной улыбкой, а Блейз Забини подталкивал Малфоя, когда Гарри оказывался рядом с ними, и Гарри думал: странно, что каждый раз, когда Забини это делал, Драко краснел и застенчиво улыбался ему.       Застенчивый — не то слово, которое он бы использовал, чтобы описать Малфоя, который противостоял ему половину их жизней и, кажется, намеревался бессознательно мучить его.       Потому что да, любовь — это мучение.       Любовь была пыткой, когда лишила Гарри родителей, но защитила его. Любовь была пыткой, когда никто не любил его, и любовь была пыткой, когда он находил людей, которые его любили, и их у него отнимали. Любовь была пыткой, и Гарри не хотел, чтобы Драко не любил его в ответ, а он знал, что Драко не будет любить, потому что он был полон вины и печали, предан, несчастен и ненавистен. И своими метками он мог доказать это. У Гарри сердце болело за Драко, но он был слишком осторожен, чтобы что-то с этим делать. Гарри сожалел и помнил: его сердце полно печали. Не любви. Гарри любил, конечно, но потерял гораздо больше и проклинал того, кто сказал, что лучше любить и потерять, чем никогда не любить вообще, потому что он продолжал любить и продолжал терять, и никогда не становилось легче, так что он просто хотел бы вообще никогда не любить.       Гермиона заметила, как всегда. Она потащила его в библиотеку под предлогом учебы, усадила и сказала:       — Я знаю, Гарри.       Гарри улыбнулся и ответил:       — Я знаю, что ты знаешь. Ты всегда все знаешь.       Гарри с Гермионой свернулись калачиками в углу вдали от знающих глаз, и он рассказал ей все. Она была его подругой, и он знал, что она сохранит его секреты даже от Рона. Это заставило Гарри подумать, что на самом деле именно Гермиона, вероятно, была его лучшим другом, а Рон — просто хорошим другом, который встречался с его лучшим, и прийти к выводу, что если они когда-нибудь расстанутся на плохой ноте, он, вероятно, останется на стороне Гермионы. Он никогда бы не сказал об этом Рону, но у него не было проблем с тем, чтобы сказать ей.       Гарри плакал, впервые с тех пор, как Сириус умер, рассказывая все. Он рассказал ей о чулане под лестницей, о лжи, о том, что он даже не знал, что его зовут не Мальчик до начальной школы. Он рассказал, как получил каждую из своих меток, и показал ей их, ее печальные глаза вторили гиацинтам, разбросанным по его телу, и когда она потянулась, чтобы коснуться его, он отпрянул, подняв руки и уже собираясь извиниться, когда она отстранилась, смущенная на мгновение, а потом заметила лопухи. Она больше не прикасалась к нему, если он не инициировал это.       Она никому не сказала.       Сейчас середина шестого курса, и да, все довольно отстойно, война все еще продолжается, хотя авроры ужасно близки к победе над Волдемортом, и что удивительно — Гарри не участвует. Однако, он находит странным что, когда самая большая команда авроров наконец находит и побеждает Волдеморта, пальмовые листья рассыпаются по его икрам. Победа.       Теперь все кажется фоновым шумом, и он чувствует только облегчение.       Однажды вечером Гарри моется в ванной старост, он сбросил свои чары, и поднимается из воды в ванне без рубашки, когда слышит вздох позади себя. Драко Малфой таращится на него и все его цветы, и Гарри чувствует, что должен все объяснить, потому что Малфой выглядит таким изумленным, но все, что получается выдавить:       — Извини.       Драко качает головой.       — За что ты вообще извиняешься? — Его голос звучит так грустно, что Гарри хочет вернуться на пять минут назад, когда Малфой не выглядел так, будто весь мир разочаровал его.       Затем он делает самую странную вещь: снимает ботинки и окунает ноги в воду. Гарри задумывается о том, что означают фиолетовые гиацинты и цветы лаванды на пальцах ног Драко несколько мгновений, прежде чем тот втягивает воздух, как будто собирается что-то сказать, но вместо этого начинает срывать с себя рубашку.       Гарри чувствует себя плохо от того, что там, где он ожидал тигровую лилию (богатство и гордость), над сердцем Малфоя растет веточка плюща. Стремление угодить и привязать. Он позволяет глазам Гарри блуждать по себе, фиксируя гортензии («Спасибо за понимание») рядом с плющом, падуб (защита) вокруг плеч, несколько пучков щавеля у шеи, где растет паслен, похожий на цветок Гарри. Оранжевые лилии спускаются по его грудной клетке, и Гарри задается вопросом, все ли они для него. Герани (глупость) на его груди кажутся неуместными, и он удивляется, понимая, что они собраны с цветами клематиса. Красивая глупость. Гарри хочет спросить, но продолжает смотреть. Он впивается в цветы кактуса (постоянство) и нарциссы, обвивающиеся вокруг петунии, вверх по рукам, с легким намеком на иву, хотя и не такую густую, как у Гарри.       Малфой тянется к своей рубашке и говорит:       — Не за что.       — Что? — смущенно спрашивает Гарри.       — Я просто отвечаю на свой вопрос, Поттер. Тебе не за что извиняться.       Он уходит, и впервые Гарри задумывается, почему он чувствует себя таким виноватым.       Семью Малфоев судят и оправдывают из-за показаний Гарри, и они возвращаются в школу, как обычно.       За исключением того, что все не как обычно. Драко продолжает делать странные вещи: передает Гарри записки со странными шутками или рисунками — действительно великолепными, но это не имеет значения — о нем, когда он концентрируется во время зелий.       Гарри смущен.       Внезапно Малфой начинает болтать с ним в конце занятий по защите о погоде, предстоящей игре в квиддич или домашней работе, а однажды просит Гарри присоединиться к учебной группе, состоящей из людей, которых вряд ли можно было бы представить вместе.       Гермиона и Гарри появляются в библиотеке в тот роковой день, чтобы увидеть Драко Малфоя, Панси Паркинсон, Луну Лавгуд и Невилла Лонгботтома, сгрудившихся за столом и разговаривающих приглушенными голосами. Гарри не знает, когда Малфой подружился с двумя его друзьями, но, похоже, в какой-то момент это случилось. Гарри решает не спрашивать.       Гарри садится за стол, нервничая из-за подруги Драко Панси, потому что почти ничего о ней не знает.       Драко прочищает горло.       — Панси, это Гарри, ты его знаешь, Гарри, это Панси, моя хорошая подруга с шести лет. Конечно, вы знаете этих двух чудаковатых людей. — Он указывает на Невилла и Луну, и все трое улыбаются. — У нас странная дружба, но какая есть.       Гарри кажется, что он видит тоску в глазах Драко, когда тот смотрит на него.       Оставшееся время встречи проходит гладко, Гарри говорит мало, поскольку Гермиона и Панси, вроде бы, легко подружились. Позже Гарри ничего не говорит, но думает, что у Рона может появиться небольшая конкуренция, а еще думает, что если Гермиона когда-нибудь почувствует то же, что и Панси, Рон проиграет.       Гарри знает, что сам проигрывает.       Драко продолжает пытаться разговорить Гарри, но тот, похоже, не собирается поддаваться. На грустные серые глаза больно смотреть, поэтому Гарри отворачивается.       Кажется, Драко не собирается останавливаться — он продолжает дарить Гарри сложенные из бумаги розы, продолжает писать ему записки и вести светские беседы, — а Гарри не может этого вынести, зная, что никогда не сможет получить этого. Розы продолжают цвести, и каждый новый цветок заставляет его улыбаться, но он не может поверить, что у него когда-либо будет это, потому что золотарники все также распускаются над ветвями плакучей ивы. Ему грустно, он должен быть осторожным, или Драко прекратит, оставит его и даже больше не будет дружелюбным.       Нарциссы жонкилля находят способ оплести челюсть Гарри, и он ненавидит их. Они отчаянные и грустные, и горят всякий раз, когда он произносит имя Драко. Гарри ненавидит их.       Люби меня в ответ.       Поэтому он решает велеть Драко прекратить. Герань, распустившаяся на шее, доказывает его глупость.       — В чем подвох? Ты пытаешься заставить меня довериться тебе, чтобы потом сделать мне больно? Или ты серьезно?       Драко закусывает губу, он понимал, что в какой-то момент Гарри усомнится в этом. Он говорит:       — Я хочу, чтобы ты доверял мне, но не потому, что хочу сделать тебе больно. Это, ну… — Драко закатывает рукав, и глаза Гарри встречаются с гроздью красных роз.       Гарри страшно, потому что он хочет верить, что они цветут для него, но уверен, что никто никогда не сможет любить его, потому что любить человека, наполненного такой печалью, слишком тяжело. Он так виноват, что Драко не может любить его, что чувствует, как желтые розы обжигают бедра, и чуть не переворачивает свой обед, потому что теперь делит цветы с Дадли и Верноном. Он смотрит в глаза Драко и обнаруживает свежий пестрый тюльпан на левой скуле, когда Драко произносит слова, которые символизирует этот цветок:       — У тебя красивые глаза, Гарри. И прекрасная душа, соответствующая им. Ты чувствуешь так много. Я не видел всего, но знаю, что это написано на твоей коже цветами и шрамами, и я люблю тебя за это и еще по тысяче причин.       Он тянется к подбородку Гарри и прижимает их губы друг к другу, и Гарри поддается, даже когда чувствует, как первоцветы появляются на скулах, потому что да, раньше он только представлял, что у них получится, а теперь знает точно.       «Я не могу жить без тебя», — вот что означают первоцветы, и теперь он знает, что не может жить без Драко.       И потребуются годы записок, сложенных из бумаги роз и разделенных на двоих поцелуев, но рано или поздно Гарри обнаружит, что цветы амброзии вперемешку с незабудками опутывают его пальцы и ноги.       Настоящая любовь.       Взаимная.       Наконец-то.