Eclipse

Длительные, изматывающие и ошеломляющие гастроли группы за рубежом подошли к концу. Вот уже неделю как парни были на родине, в Финляндии, и наслаждались жаркими летними лучиками, что так настойчиво просачивались по утрам сквозь занавески на окнах. Долгожданный отдых был необходим всем шестерым — небольшая передышка перед чередой фестивалей в Тампере, Оулу, Турку и других городах, где они вновь прыгнут выше головы, выдавая свои лучшие шоу. Всем, кроме, как он сам считал, Йоэля: никакие часы сна на чистом постельном белье, никакое утро без спешки на саундчек и никакое свободное время не заменят солисту хаоса, что даровал не только мигрень и круги под глазами, но и то неподдельное, зажигающее взгляд счастье. Вот оно — то, о чем он мечтал в свои 13 лет, впервые взяв в руки гитару. То, к чему стремился долгие годы, расшибаясь на поворотах. То, ради чего пожертвовал здоровьем и личной жизнью, даром что последняя появилась благодаря все той же сцене. Алекси. Первоклассный продюсер, талантливый диджей, неотъемлемая частичка группы. Парнишка, чьи синие, точно васильки, и хитрые, словно у лисенка, глаза смотрели куда-то внутрь, обнажая все то, что сам блондин предпочитал миру не показывать. Его, как он сам выражался, последняя любовь — очередного разбитого вдребезги сердца Йоэль просто не вынесет, а потому изо всех сил, коих было немного, берег то, что они с Каунисвеси построили за полгода отношений. Странных, непостоянных, но таких гармоничных. Перкуссионист идеально дополнял все то, чего не хватало солисту. Словно океан, омывающий острые пики скал, вытачивая из них произведения искусства, брюнет сглаживал угловатый характер блондина, придавал сил и дарил покой, о котором страшно было даже мечтать. Земля, выжженная сумасшествием и яростью Йоэля, с появлением в его жизни Алекси превратилась в сад, усыпанный теми самыми васильками, так похожими на глаза мальчишки. Кажущееся невозможным с его легкой руки претворялось в жизнь, а мучительное становилось едва ли не любимым. Чувства, что солист прятал под замком окаменевшего сердца, хлынули наружу. Вот и теперь, нежась в простынях и лучах утреннего солнца, совсем не желая вставать так рано, блондин рассматривал парнишку, что суетился совсем рядом, на кухне, готовя завтрак. Вафли, блинчики, хоть корка хлеба — все вышедшее из-под руки брюнета было самым вкусным и любимым блюдом на свете. — Ты так во мне дыру прожжешь, — весело смеясь, обернулся Алекси, отвлекаясь от свежесваренного кофе и направляясь к кровати. — От тебя невозможно оторвать взгляд, малыш, — счастливо улыбаясь и поражая интонациями себя самого, почти шептал Хокка. — Давай просто проваляемся весь день, притворившись, что нас ни для кого нет? — Признаться честно, у меня идея получше, — присаживаясь рядом и целуя Йоэля в обветренные губы, произнес перкуссионист, обжигая горячим дыханием с кофейным вкусом. — Помнишь то поле, про которое я рассказывал? — Из «Сумерек»? Сложно забыть, ты прожужжал все уши, — рассмеявшись, произнес Йоэль, откидываясь на подушку и утягивая за собой чертенка. Притяжение оказалось сильнее него. — Давай съездим туда? Всего пара часов дороги, вернемся еще до заката. Можно сделать много красивых фото — разбавишь свой аутентичный профиль в Инстаграме! Отказать ярко-синим, с бликующими солнышками глазам мальчишки, полным надежды, просто невозможно — почти кощунство. — А что на завтрак? Широко улыбаясь тому, что вечно хмурый блондин согласился на его авантюру, Каунисвеси весело подпрыгнул на кровати. Уговорить Йоэля съездить в место, зачаровавшее перкуссиониста еще неделю назад, — все равно, что занять шестое место на Евровидении. — Тебе понравится, — имея в виду не то завтрак, не то планы на день, почти пропел Алекси. С трудом отрываясь от подушки, блондин протянул руку в раскрытую ладонь мальчишки и встал, смешно ворча на путающееся в ногах одеяло. С кухни веяло ягодами и кофейными зернами — лучший аромат на свете. Лучший после фруктового запаха, которым отдают волосы брюнета после душа; стоять, уткнувшись в них, солист мог бы часами, забывая про все вокруг. Неторопливый завтрак, сборы вперемешку с поцелуями, маты на палящее солнце и тихие смешки контрастно умиротворенного Каунисвеси — парней ждала долгая, по меркам солиста, дорога.

***

Спина ныла от нескольких часов в автомобиле, а в сознании заела нашумевшая мелодия из треклятого фильма, что парень включал блондину накануне. С трудом вылезая из машины и разминая затекшие конечности, Йоэль оглядывался по сторонам, удивляясь краскам природы. Могучие и стройные хвои, взявшиеся здесь не пойми откуда, напоминали тайгу, контрастируя с молодой зеленью, расстилающейся ковром под ногами. — И где твои райские сады? — не без издевки, но смеясь вопрошал солист, оборачиваясь на Каунисвеси. Добрых три часа мимо проносились однообразные поля, деревья с молодыми раскидывающимися кронами, и ни одного намека на цветущие луга, которые обещал показать мальчишка. Казалось, еще немного — небо затянут тучи, крупные капли начнут бить по стеклам автомобиля и придется развернуться в город. Природа всегда вызывала у Хокка больше скепсиса, чем романтики, однако юркому парню, что ловко подхватил его ладонь и теперь вел куда-то сквозь густые заросли, удавалось рушить его мрачные жизненные устои так же легко, как сводить дорожки треков. — Да потерпи же ты, увидишь. Вдруг меж ветвей деревьев, которым не было конца, стали пробиваться первые лучики солнца. Мгновение — и там, где пару шагов назад был густой лес, вдруг возникла небольшая, усыпанная цветами нежных голубых и лавандовых оттенков поляна. Точно как в том фильме. — Вуаля, — протянул Алекси, утягивая Йоэля куда-то в самый центр красоты, на которую страшно было даже наступить. Хотелось лишь созерцать и восхищаться, наслаждаясь мгновением и объятиями дьяволенка, что опустился на землю, полулежа располагаясь на траве. Окруженный соцветиями и щурящийся от солнца — черт знает, куда запропастились его солнечные очки, — Йоэль не мог отказать себе в удовольствии любоваться тем, что открывалось взору. Любоваться мальчишкой. Ему так тяжело было находить красоту в обыденном и простом, но в парне, что держал его за руку и что-то щебетал о растениях, прекрасное искать и не приходилось. Алекси словно вышел из-под руки Микеланджело или другого скульптора, коих блондин никогда и не знал по именам: точеный профиль, острый носик, лисьи, такие чистые, глаза, румяные, покрытые множеством мелких шрамиков щеки. Даже пересушенные и растрепанные волнистые волосы, что просили руки мастера, смотрелись так органично, что обрезать их было бы преступлением. Лучи небесного светила отражались во взгляде Каунисвеси, но он и сам был солнцем — сидел совсем рядом, улыбался и освещал темные переулки души Хокка, который еще полгода назад бродил по ним, точно заблудший путник. — Ты такой бледный, что едва не искришься тут, — протягивая руку к щеке блондина, вдруг отвлек от мыслей Алекси. — Как тот вампир? Как там его, Эдмунд? — солист сорвал ромашку и кривовато украсил ею прическу перкуссиониста. — Эдвард! Мы смотрели фильм не меньше трех раз, а ты никак не можешь запомнить, — отвечал Алекси, натянув на лицо напускную обиду и тем самым только сильнее веселя старшего. — Зато я запомнил, что ты — самое прекрасное, что случилось в моей столетней одинокой жизни, и я не отдам тебя никаким волкам, — вторил их шуткам Хокка. — Боюсь, с одной стаей тебе все же придется меня делить, не то они съедят вас живьем на концертах. Пухловатые, всегда смазанные бальзамом губы брюнета мягко, как в их первый раз, опустились на тонкие и шелушащиеся старшего. Касаясь вновь и вновь, Алекси плавно углублял поцелуй, не позволяя себе зайти за черту — так, как умел только он. Йоэль все еще помнил, каково это — целовать того, кто не выходит из твоей головы ни днем, ни ночью, и даже теперь, когда он крепко сжимал ладонь Каунисвеси в своей вот уже как полгода, поцелуи дьяволенка оставались его главным сокровищем. Их хотелось красть за сценой, пока никто не видит, или на цветочных полянах, как сейчас, когда из посторонних лишь ветер, треплющий волосы. — Ни с кем не хочу тебя делить. Трясет, когда фанатки прижимаются после шоу для совместного фото. Йоэль был ревнив. И предпочитал вымещать свою ревность долгими ночами, когда они оставались одни в сумраке комнаты, и лишь протяжные стоны разлетались вокруг. Только блондин мог касаться его там, где никто больше, только ему было позволительно звать перкуссиониста малышом и другими приторными, но приятными уху словами. Только он знал, как сделать брюнету приятно, чтобы тот выгибался от удовольствия. — Эй, не будь таким жадным. Я люблю поклонниц, но тебя больше, — выдохнул в самые губы Каунисвеси. — Ты правда сказал это или мне показалось? Сердце пропускало удар не то от красоты дьяволенка, не то от прозвучавших впервые слов. Они никогда не говорили этого вслух, да оно казалось и неважным — зачем, если все понятно по взглядам, — но теперь вырвавшееся из уст брюнета признание пульсировало в висках, заставляя улыбаться шире, чем возможно. — Да, — чуть рассмеялся в ответ мальчишка. — Я люблю тебя, мой холодный и неприступный вампир. — Я тоже люблю тебя, Алекси. Прямо здесь и сейчас, посреди взявшегося не пойми откуда в пригороде столицы цветочного луга, для этих двоих не было ничего важнее застывшего мгновения, когда сама любовь пылала ярче десятков распустившихся лепестков.