До костей

…Say it's me that you want to dismember. «Masochism Tango» Tom Lehrer

      Космос — бескрайняя смерть поглощает сама себя, упиваясь трупным ядом умирающих планет. Уроборос гниющий с хвоста. Выживающему миру остаётся недолго, и лишь двое, играясь с остатками жизни, загадывают, какой же миг станет последним: для других и для них самих. Не задумываются сколь грешно божественное безразличие.       Тьма полотна дыма закрывает пейзаж очередной бесславно павшей Империи. Были ли причиной внешние силы, изничтожившие уже погибающие земли, или же сами существа позаботились о собственном конце — разве важно это для тех, кто остался жить? Наблюдатели — последняя оставшаяся для них роль.       Чужие руки с осторожной медленностью проходятся по чужим плечам, задеревенелым мышцам. Тело давно изжило своё. Оно больше не было чем-то важным — жалкая оболочка разума, способного управиться со всем без вмешательства смертного тела. Касания остались единственным преимуществом плоти.

Тяжело

      Голос звучит в пространстве чужого сознания грохотом лавины, они отвыкли говорить иначе — теперь нет тех, ради кого нужно использовать голосовые связки, разбавлять внешнюю тишину ненужным шумом. Мысль выскрести ставший лишним орган из горла, вытянуть его прочь, казалась всё более правильной, закономерной.       Тело обременяет — её особенно, и он это прекрасно знает. Не нужно повторять, одного слова ему достаточно, чтобы понять.       Он подносит её ладонь к губам, целует пальцы, зубами цепляется за потрескавшуюся от ветров и времени кожу. Растягивает момент ради своего удовольствия. Эгоизм остался только у него, и она ему, с некоторым нетерпением, но всё же потворствует. Внутри неё бьётся лишь лёгкий отголосок предвкушения, что растекается по телу чем-то близким к возбуждению.       Пальцами обводит костяшки, царапая истончившуюся кожу, что скрывает истину — ту, что теперь может увидеть лишь он. Так хрупка, и звук так прекрасен — кожа надрывается белым стеблем кости, и на его губах расцветают алые пятна. Капли крови с её руки падают на землю, покрытую пеплом — последнее благословение, дань прошлому и павшим.       Чувства — красивое нечто, что они пытались извести в себе, сгноить словно атрофировавшийся орган, но те лишь притупились безразличием и эволюцией. То, что раньше с таким отчаянием пыталось стать человеком, теперь напоминало его лишь иллюзией оболочки, наружу, скрипя костями и булькая кровью, вылезало то, чего боялись миллионы. Боялись справедливо и всегда должны были.       Его пальцы скользят по её ключице — она не чувствует этого, лишь знает. Треск звучит музыкой для обоих, и она выдыхает — тело, наконец, становится осязаемым — кровь по венам, задеревенелые мышцы и тянущая к земле тяжесть плоти, но ожидаемого успокоения всё ещё нет и она тянет его за руку к себе.

Мало

      Голос вибрирует в чужом разуме, а он вздрагивает и вновь медлит — эгоизм в нём вспыхнул с ехидством готового к игре и последствиям.

Больше

      Ногтями впивается в его кожу, давит ментально и физически, его колени подкашиваются и он валится в пыль к её ногам. В ответ ей слышно лишь урчание удовольствия и взгляд, что просит большего — он тоже хочет чувствовать.       Так было не всегда. Спокойствие в чужих руках, удовольствие и что-то столь необходимое они нашли не сразу. Разве первый раз мог быть красивым?

***

      Кровавые пятна на белом песке, будто капли воды — вели к ТАРДИС. Зрение расплывалось — сотрясение и боль от ожогов — но Мастер упорно шёл вперёд, ведь под его ногами, вместе с песком, на подошвы налипала кровь Доктора.       Станция на спутнике Сабула, попавшаяся им случайно — хотя с ТАРДИС ничего не бывает случайно — показалась Доктору прекрасным местом для передышки. Мастер отчасти согласился, после того, как ему подали пристойный виски. Дальше всё пошло по слишком стандартному шаблону — лишь час спокойствия, а после оказалось, что что-то, конечно же, не так. Взбунтовавшиеся рабочие оказались беглыми заключенными, не скупившимися на способы подчинения всей станции себе. Сначала происходящее было забавно: Мастер наблюдал со стороны за мельтешащим Доктором, с полным правом не вмешиваться и не помогать в спасательный миссии экипажа станции, Доктор сам разрешил, боясь ли, что Мастер сделает хуже, или может попросту хотел делать все единолично.       Мастер рано расслабился, забыл, что игры Доктора не всегда заканчивались счастливо. Мастер не успел уследить, когда всё полностью вышло из-под контроля, хотя сам ставил перед собой задачу останавливать Доктора перед самым краем; тормозить его, когда риск становился не оправдан даже в понятии самого Доктора, когда сам тот этого не замечал. Мастер проглядел, ошибся — не успел остановить.       Эхо первого взрыва раздалось в первом жилом отсеке, после вспыхнул второй, цепочка взрывов погрузила станцию в хаос. Мастер пытался утянуть Доктора в сторону, но тот словно не видел ничего, не видел его, забыл про всех, кроме «утопающих». Метнувшись к капитану — последнему наивному идиоту, не сумевшему разглядеть в новых сотрудниках беглых преступников — он закрыл его собственным телом. Четвертый взрыв разделил их. По каплям крови и ментальному следу, как по хлебным крошкам, Мастер искал его, не обращая внимания на собственные раны.       Дверь в ТАРДИС распахнулась под весом навалившегося Мастера, с глухим звуком ударяясь о стену. Кораблю повезло остаться снаружи станции.       — Доктор…       Внутри было слышно лишь тяжелое дыхание и клацанье кнопок на панели.       — Доктор!       — Да-да, сейчас мы их вытащим, нужно лишь...       Доктор выругался и развернулся к консоли другим боком, продолжая что-то нажимать одной рукой, взгляд Мастера застыл. Кость горела белым пятном на кровавом куске мяса, что когда-то был плечом, но Доктор не видел, не чувствовал.       — Мы не сможем переместиться так, чтобы нас не задело, временной промежуток слишком мал! Доктор…       Мастер не знал, что лучше: говорить с ним, как с ребёнком, объясняя причину тысячей слов, в надежде, что тот поймёт, или же просто действовать самому. Доктор отказывался слушать голос разума — Мастера.       — Не мешайся, — Доктор дёрнулся, уходя от него в сторону и теряя равновесие, чуть не падая.       — Тебе нужно регенерировать!       — Сейчас… Осталось совсем немного…       Молча, отказавшись от попыток убедить словами, Мастер берёт управление ТАРДИС в свои руки, отправляя их подальше от станции — капсула позволила, с молчаливым ужасом не сопротивлялась. Сопротивлялся лишь Доктор.       — Не лезь, не мешайся, уйди!       — Регенерируй, иначе ты умрешь раньше, чем сможешь кому-то помочь!       Доктор не слышал или отказывался слушать. В тот момент рациональность покинула Мастера последнего.       Удар пришёлся Доктору в лицо, и тот упал спиной на консоль. Лезвие в руке блеснуло синим огнём консольных датчиков и слишком легко вошло в чужое тело. Зубы Мастера впились в шею, а побелевшие от напряжения пальцы, скользя от крови, сжимали рану, удерживая Доктора на месте. Общий вопль глушил обоих.       В неожиданно наступившей тишине Мастер выдавил из себя хриплый стон. Осознание совершенного им вернуло чувства, вернуло понимание и страх. Рассекая кожу ладоней, он достал нож из чужой плоти, кровь струилась по рукам, витиевато обрамляя рукоять ножа и исчезая пятнами на рукаве.       Доктор сполз с консоли на пол и, завалившись на спину, лишь смотрел перед собой, забыв, что работало только одно сердце. Потолок над его головой мутнел, а крики Мастера затухали. Эйфория от адреналина сошла, оставляя за собой боль. Страх он почувствовать не успел — потеря крови оказалась слишком велика. Регенерация взяла своё, даря жизнь. Мастер же, словно от отчаяния или в попытке искупить вину, провёл по собственному горлу ножом, следуя за Доктором.       На восстановление ушло больше времени, чем обычно. Мастер поднялась первой, вслушивалась какое-то время в спокойный пульс Доктор и только после встала за панель управления. Оставалось только убедиться, что станция, оставшаяся где-то позади, разлетелась на куски.

***

      Лезвие — третий лишний на постели любовников, но иногда столь же и необходимый. Кожа натягивается, и нож обнажает необходимую истину, скрытую от самих себя — смерть не так далека.

Останешься со мной?

      Страх ещё был в них, крупицы его мешались с надеждой, не на лучшее, а что на этот раз всё закончится, бездна космоса, наконец, заберёт и их. Был это не смертный страх конца, а бремя божественного одиночества.

Всегда

      Указательный палец проходится между костью черепа и глазным яблоком, ноготь впивается в податливую плоть и тянет наружу. Треск. Теперь то, что смотрело на неё с обожанием, лежит кровавым ошмётком на земле. Мыском ботинка играючи он толкает его по земле, прикрывает то последнее, что осталось для лицезрения своего бога, а после наступает ногой на глаз, с хлипким звуком превратившимся в ничто.       Губы обкусаны, тонкая, потрескавшаяся кожа лопается, и мясо оголяется рваными кусками. Поцелуи красными следами останутся на чужой руке.       Пальцы проталкиваются под кожу вместе с лезвием, оглаживая тепло чужой плоти, и она слышит тяжёлый вздох счастья. Рука висит на сухожилиях и нервах, пальцы проходятся по ним, как по струнам — стон будет им музыкой.       Сломанные кости грудной клетки — ветки умирающего дерева — царапают руки, не пуская внутрь, но это страх плоти, не разума. Губами проходится по открытой душе — кости рассекают язык и кровь мешается в одно. Регенерация ещё не наступила, надежда, что и не наступит, слишком велика.       На неестественно изогнутой кисти она с тихим щелчком надламывает пальцы и кажется абсолютно безразличной, он же неотрывно следит за её движениями и ждёт. Из пустой глазницы мешаясь с пылью и пеплом, стекает капля крови       Когда собственное могущество стало для них настолько осязаемым? В какой момент только оно осталось причиной и единственным объяснением существования?       Сломанные боги — слишком дорогое зрелище — они умирали множество раз, но всегда одни и только от рук своих — там, где жизнь была совсем недавно, словно так было проще, словно последовать за кем-то казалось справедливым. Последнее человечное желание — не умирать одним.       Смотреть, как умирает она, он выдержать не в состоянии, но видеть её взгляд, когда его собственное сознание забывается в пелене, когда тело выдерживать более не способно — вот то единственное, чего он желал.       Просить всё же он не смел и не мог — ошмёток того, что раньше было языком по-родительски поит его кровью — но она исполняет его желание — чувства в ней остаются только ради него. Нож проходится по вене на шее и горячее счастье затухает лишь родившись, погружая в спокойный сон. Она, конечно же, последует за ним. Сливаясь с землёй и пеплом тело возвращается к истокам, камни станут костями, земля плотью, а реки, отравленные безвозвратно, кровью.

***

      С каждым первым вздохом нового рождения, тела их всё менее походят на человеческие — более нет условностей, а человеческой расы больше не существует.       То, что открыло глаза первым, ждет второго со страхом брошенного дитя, цепляющегося за последнее близкое существо. Запечатление и воспоминания не нужны, двое более неделимы.       Сжатое в ладони лезвие — запасной план. Безмолвный пакт между ними — умрёт один, второй уйдёт следом. Даже если для этого потребуется умирать сотни раз, раздирать собственное тело вновь и вновь, ножом по шее, в сердца, пока кровь ещё течёт по венам, до тех пор, пока регенерация не откажется принимать распотрошенное тело, ошметки органов и плоти. Только чтобы не оставаться одному. Но не в этот раз. Вновь Вселенная дарит детям непрошенный шанс.       Раздается новый вдох, тяжёлый и хриплый, один ищет другого — первое, что делает каждый только возродившись, привычка стала рефлексом, выжженным в разуме. Тяжело встав с земли, не принявшей их тела, он подходит ближе, разжимает чужую ладонь, вынимая из рассечённой плоти лезвие, целует кровавые ручьи-линии на ладони, стирает языком и губами кровь. Свет озаряет их лица, и рана медленно затягивается. Сейчас раны — незваные гости. Космос-родитель не дал упокоиться, а значит, они попробуют позже. Жизнь или смерть, вечный покой или участь скитальцев. Ставки никогда ещё не бывали насколько ничтожны.       Последняя из оставшихся реликвий бывших правителей космоса — ТАРДИС — пускает их внутрь. Единственное, что осталось от той извечной синей телефонной будки, это выцветший каркас и выжженная табличка, на которой более невозможно разобрать слов.       То, что очнулось посреди пепла, не может быть благосклонным божеством, то, что родилось из смерти и крови, не может желать жизни. Всё оставшееся время до такой долгожданной смерти, тела будут им кровавым холстом плоти. Сколь красиво может быть разнообразие картин написанных безумцами, что так желают конца?