Ты доволен, шалори?

      Рейстлин, ты слабак!       Неужели он тоже Маджере?       Ты предал меня, брат…       Слабак!       Рейстлину хотелось закрыть уши руками, лишь бы не слышать эти голоса, этот издевательский смех. Он спрятался бы, убежал как можно дальше от них… но Бездна – бесконечная пустота, и бежать некуда, спрятаться негде. Пустота и тьма. Они окутывали Рейстлина, душили его, и этот смех… словно удары плети, он обрушивался со всех сторон, отдаваясь эхом. Слабак… слабак… слабак… Впервые за всю жизнь Рейстлину стало по-настоящему страшно. Он не боялся так, даже когда проходил Испытание.       – Ох… какой мужчина…       У него за спиной раздался смутно знакомый голос. Рейстлин резко обернулся, вглядываясь во тьму, и выставил перед собой посох, чтобы защититься от… от Тики, жены Карамона, которой совершенно неоткуда было взяться в Бездне. И всё-таки она была. Появилась из мрака, подошла совсем близко, окинула таким взглядом, каким ни разу не удостаивала его прежде. Желание. Вот что было в её глазах. И Рейстлин на мгновение забыл обо всём, застыл на месте, не в силах оторваться от этих глаз. Когда-то давным-давно он мечтал, чтобы Тика, уже ставшая Маджере, посмотрела вот так не на Карамона, а на него... мечтал прикоснуться к ней, поцеловать и…       Нет. Нет, это всё кошмары, наведённые Такхизис. Морок тёмной магии. Тика не может быть тут, и он слишком умён, чтобы поддаться на такую смешную уловку.       – Тебя здесь нет! – повторил Рейстлин вслух, загораживаясь от этой ненастоящей Тики посохом, и сделал шаг назад. Хотел даже рассмеяться ей в лицо – за неумелого мальчишку меня держишь, Госпожа? Но Тика уже стояла у него за спиной, скользила холодными пальцами по шее, стягивала с плеч мантию, шептала в самое ухо:       – Ну что же ты, Рейстлин? Неужели ты не хочешь меня? О, не притворяйся, глупый, я же видела, как ты смотрел на меня… как завидовал брату… тебе самому хотелось бы залезть мне под юбку, верно? Ну, признайся же… скажи мне, чего ты жаждешь, и ты получишь это – прямо сейчас…       Рейстлин отшатнулся от неё, лихорадочно пытаясь вспомнить хоть одно заклинание.       Впрочем, он сомневался, что магия сработает в этом мрачном месте… только Такхизис могла творить в Бездне свои чары.       – Отойди от меня! – крикнул он, и голос его прозвучал скорее жалко и испуганно, чем угрожающе. – Я тебя не…       Тика склонила голову к плечу и ласково ему улыбнулась.       – Видимо, я ошиблась в тебе. Ты давно забыл, что такое женщина… хотя, пожалуй, никогда и не знал. Твои пыльные книжки тебе куда важнее. Вернусь-ка я к Карамону – твой брат, в отличие от тебя, настоящий мужчина.       Она презрительно хмыкнула и растворилась в темноте, забирая с собой его мантию. Но Рейстлин не успел опомниться – пустоту вокруг него заполнили те же самые голоса, из тьмы появились расплывчатые фигуры, тени; они хватали его за рубаху, тянули в разные стороны, царапали, толкали… и смеялись, смеялись без остановки, леденящим кровь смехом.       – Рейстлин, ты слабак!       – Неужели ты боишься нас?       – Слабак, слабак, слабак!       Деревенские мальчишки, которые издевались над ним когда-то. Столько лет прошло, и он забыл, как больно ранит их смех, – гораздо сильнее, чем любые удары. Столько лет прошло, и вот он снова маленький, беспомощный, слабый, съёжился на земле у их ног, а они смотрят на него сверху вниз, чудовища с оскаленными ртами… их слишком много, а он один и ничего, ничего, ничего не может сделать, не может защитить себя, дать отпор.       – Карамон! Карамон, где ты?!       Да, он снова, как и в детстве, зовёт на помощь брата. Карамон сильный и храбрый, сейчас он придёт и спасёт, разгонит всех обидчиков прочь… но в Бездне Карамона нет, да и мальчишек этих нет тоже. Обман, иллюзия, кошмары, возникшие из глубины его воспалённого разума. Всё это не по-настоящему. А он больше не ребёнок и не нуждается ни в чьей защите, он может сам себя спасти.       Рейстлин взмахнул посохом, но тени зашлись ещё более громким смехом, а чья-то рука внезапно перехватила его запястье.       Рейстлин повернулся и почувствовал, как земля уходит из-под ног.       Даламар.       Всё же магия Тёмной Госпожи была очень могущественна – на секунду Рейстлин забыл, что его просто не может быть в Бездне, и поверил. Слишком реальной выглядела иллюзия. И, наверное, слишком сильно Рейстлину хотелось, чтобы он действительно оказался здесь.       – Узнаёшь их? – насмешливо спросил Даламар.       И это был вовсе не тот прежний Даламар, верный ученик, который почтительно склонял перед своим учителем голову и послушно исполнял все его приказы. Обмануть Конклав? Конечно, шалафи, как прикажешь. Указать Крисании путь через Рощу Мёртвых? Будет исполнено, шалафи. Даламар не задавал лишних вопросов, говорил учтивым голосом, почти не смотрел прямо в глаза, появлялся, когда Рейстлин звал его, и мгновенно исчезал, стоило хоть как-то выразить неудовольствие его присутствием. Он относился к Рейстлину с уважением и даже со страхом. Но ни уважения, ни страха не звучало в голосе Даламара, возникшего посреди Бездны. И Рейстлин лишний раз уверился – иллюзия, ни больше. Никогда ученик не заговорил бы с ним так.       – Это ведь они… твои товарищи по играм детства. Но, разумеется, они вовсе не считали тебя другом. Ты не нравился им. Слабый больной мальчишка… к тому же сверх меры заносчивый, гордый, самовлюблённый… Они терпеть тебя не могли. Конечно, ты и сам об этом знал – ни раз на себе попробовал их кулаки. А слова делают даже больнее кулаков, верно? Они ещё много лет снились тебе по ночам, эти слова… до сих пор снятся… помнишь, ты рассказывал мне, шалафи?       Тени, словно подчиняясь голосу Даламара, плотно обступили Рейстлина со всех сторон, и он снова ощутил толчки и удары, снова в ушах зазвенел издевательский смех.       – Слабак, слабак, слабак!       – Рейстлин, ты слабак!       – А ну, покажи нам свою магию! Давай, покажи нам фокус, Рейстлин, ты ведь хвастался, что умеешь колдовать!       – Твоего братца здесь нет, он не поможет тебе!       – Привык за чужую спину прятаться, трус? Но сейчас мы тебе покажем!       – Ты ведь боишься нас, Ре-е-ейстлин? И правильно, бойся! Ты ничто без своего брата. Слабак!       Он пытался прогнать их. Дёрнулся в сторону от Даламара, освобождая руку, и размахивал посохом, и выкрикивал заклинания, и отталкивал от себя этих демонов, не детей… без толку. Они смеялись и только теснее сжимали круг. А Даламар опять оказался рядом и вырвал у него из руки посох.       – Что ты…       – Что я себе позволяю, да, шалафи?       – Ты не… не настоящий. Тебя здесь нет. Всего этого на самом деле нет!       – Неужто я слышу дрожь в твоём голосе? Ты боишься их? Или… меня?       Рейстлин действительно боялся. Волна страха, близкого к панике, захлестнула его… не потому, что маленькие демоны продолжали отплясывать вокруг свои дикие танцы, тянуть за одежду и за волосы, отвешивать пощёчины. Рейстлина пугал посох в руках Даламара. Напряжённо, не отрываясь он следил, как тонкие пальцы ученика скользят по древку, оглаживают навершие… как под этими пальцами огонёк, до этого момента хоть как-то разгонявший мрак Бездны, вспыхивает в последний раз и гаснет.       – Ох, какая жалость, – с деланным сочувствием протянул Даламар, показывая Рейстлину посох, превратившийся в бесполезную палку. – Твой посох погас, шалафи. Ты больше не сможешь сотворить ни одного заклинания. А что же ты будешь делать без своей магии? Как ты справишься с ними… или со мной?       – С тобой? – невольно повторил за ним Рейстлин, отступая на шаг, прямо в лапы взбесившихся теней. – Но ты… тебя же здесь нет…       – О нет, шалафи. Ты ошибаешься. Это они – кошмары, созданные Тёмной Госпожой специально для тебя, но я… я вполне себе настоящий.       Даламар неуловимым движением схватил Рейстлина за рубаху и притянул к себе, а второй рукой коснулся щеки. Рука была тёплая. Прикосновения демонов и Суккуба обжигали холодом, но Даламар был… действительно живым и настоящим. Даламар в Бездне. Как? Неужели он… Рейстлин не хотел признаваться себе в этой глупой, внезапно вспыхнувшей надежде, но… неужели Даламар следил за ним и сейчас пришёл, чтобы спасти своего учителя, вырвать из драконьих когтей Такхизис?       Словно читая его мысли – а может быть, действительно читая, – Даламар улыбнулся. Снисходительно, почти с жалостью, улыбнулся и покачал головой.       – Я пришёл сюда не за тобой, шалафи. Не ради тебя спустился в Бездну.       Надежда погасла, как задутая ветром свеча. Как огонёк посоха в пальцах ученика, который… предал его?       Взамен страху пришла боль.       А Даламар наслаждался растерянностью своего учителя. Стоял, спокойный и расслабленный, играл с посохом, перебрасывая из одной ладони в другую, и насмешливо смотрел на Рейстлина, как сам Рейстлин порой смотрел на Карамона или Крисанию. «Ну, и что же ты скажешь? Что ты сделаешь? Давай, удиви меня, я жду». Даламар ждал, но Рейстлин не мог выдавить ни слова… только слабый, хриплый стон сорвался с губ.       Даламар улыбнулся снова и небрежно махнул рукой. Тени растаяли, словно и не было их. Темнота смокнулась вокруг… и в этой кромешной тьме Рейстлин почувствовал губы Даламара на своей шее, а руки – под рубахой, горячие руки, которые, едва касаясь, плавно скользили по его груди. Это случилось слишком внезапно, это было слишком неправильно, непонятно, странно, это… Рейстлин, не успев остановить себя, глухо застонал, теперь уже совсем по другой причине.       – О, шала-а-афи, – почти промурлыкал Даламар ему на ухо. – Я знал, что тебе понравится. Знал, что ты давно об этом мечтаешь.       Он снова опустился к шее Рейстлина и неожиданно укусил.       – Не потому ли чары Суккуба на тебя не подействовали? Если ты и хотел жену своего братца, то очень давно, а сейчас… ты хочешь меня, верно?       – Нет! – слишком поспешно выкрикнул Рейстлин, вернее, попытался выкрикнуть, но голос его не слушался, он прозвучал тихо и растерянно, ничуть не убедительно. Даламар только усмехнулся, продолжая шарить руками под одеждой Рейстлина. Каждое прикосновение причиняло боль. Нет, не потому, что Даламар изредка впивался ногтями и царапал кожу… от этих прикосновений по всему телу разбегался огонь, горло перехватывало, дышать становилось трудно. Рейстлин не понимал, что с ним. Рейстлин не чувствовал ничего подобного прежде. Ему было… страшно. Хотелось оттолкнуть Даламара и убежать как можно дальше, и в то же время – хотелось, чтобы тот не останавливался. Не отпускал. Продолжал… делать то, что он делает.       Рейстлин изо всех сил отгонял мысли о том, что именно делает с ним его ученик.       – Хочешь, – шептал Даламар, и его шёпот звучал зловеще в абсолютной, мёртвой тишине Бездны. – О да, шалафи, сколько бы ты ни отрицал, сколько бы ни говорил «нет», я знаю… Думаешь, я не видел, как ты смотрел на меня там, в Башне? Буквально пожирал глазами. Ну же, признайся, какие мысли появлялись в твоей голове? Какие грязные, непозволительные мысли… разве может учитель так думать о своём ученике? Разве может один мужчина испытывать такое желание к другому мужчине?       Рейстлин хотел ответить, хотел снова сказать, что нет, ты ошибаешься, я никогда… я вовсе тебя не… Но первое же слово сорвалось на стон, потому что Даламар уже стянул с него рубаху и ласкал грудь – медленно, дразняще обводил языком каждый сосок, легонько прикусывая, а рука его опустилась Рейстлину между ног.       – Что ты… да ты с ума сошёл, отпусти меня немедленно!       – Кого же ты пытаешься обмануть, шалафи? Меня? Но мне же никакого труда не составит проверить, чего ты хочешь на самом деле…       И раньше, чем Рейстлин понял, что он имеет в виду, Даламар сильно сжал пальцы, хищно улыбаясь на очередной тихий стон.       – О, ты ведь знаешь, что не сможешь скрыть от меня своё возбуждение. Но, может, ты пытаешься скрыть его от себя? Сложно признаться самому себе в своих чувствах… шалори?       Рейстлин вздрогнул от этого слова так, словно его ударили. Это слово… когда Даламар назвал его так в первый раз, Рейстлин сразу же полез в книги, чтобы узнать значение. И не поверил своим глазам, когда увидел на старой пожелтевшей странице перевод. Не может быть. Это какое-то недоразумение. Ошибка. Или просто неудачная шутка. Даламар не мог всерьёз назвать… назвать его… возлюбленным. Рейстлину стоило обругать его. Потребовать никогда больше не шутить так. Или даже наказать чересчур дерзкого ученика, который решил поиздеваться над учителем. Но Рейстлин смолчал – и всякий раз, как Даламар обращался к нему «шалори» вместо привычного «шалафи», делал вид, что ничего не замечает. Не понимает. И он действительно не понимал. Не позволял себе и на секунду задуматься о том, почему в такие моменты у него болезненно-сладко сжимается сердце. Почему он так хочет верить, что Даламар не издевается и не шутит. Верить…       Рейстлин сделал попытку вырваться из рук Даламара, но потерпел неудачу. Не только потому, что ущербным и больным, в отличие от Рейстлина, Даламар никогда не был. Всё тело охватило странной слабостью… он просто не мог сопротивляться. Рейстлин позволил Даламару грубо толкнуть себя и прижать к земле, крепко удерживая за запястья, – лишь один раз слабо трепыхнулся и замер, в ужасе глядя на ученика снизу вверх. Ни разу прежде он не оказывался в таком положении. Унизительном. Постыдном. Но гордость тоже испарилась куда-то, и злости не было, не было вообще ничего, кроме безумного, сжигающего дотла огня. Даламар всё это видел и смеялся. Его смех делал в тысячу раз больнее, чем издёвки мальчишек-теней.       – О, ты не представляешь себе, как давно я мечтал вот об этом. Когда ты запрещал мне прикасаться к твоим книгам… наказывал за малейшую ошибку… твердил, что настоящего мага из меня не выйдет, и я зря трачу твоё драгоценное время… Ты воображал себя таким сильным, шалафи, всезнающим, всемогущим… богом, хотя до первых Врат тебе было ещё очень далеко. И я ждал. О, я терпеливый, я могу ждать долго, шалафи. И вот я дождался. Великий тёмный маг Рейстлин Маджере полностью в моей власти и ничего не может с этим сделать… да и не хочет, верно?       Рейстлин упустил момент, когда остался совсем без одежды. Он лежал теперь под Даламаром обнажённый, беспомощный, уязвимый – и сгорал от стыда и желания. Он и представить не мог, что окажется перед кем-то в таком виде, позволит так унизить себя, взять над собой контроль… это же он всегда управлял другими, он делал других беззащитными и слабыми, упивался властью над ними, иначе просто не может быть, не должно быть!       – Тёмная Госпожа считала Крисанию твоей слабостью. Она ошиблась. Крисания была нужна тебе как ключ к Бездне, не более того. Ты обманул её… задурил наивной девчонке голову сказками о любви, жертвенности и спасении. Допускаю, что ты и правда по-своему привязался к ней, но твоя истинная слабость, шалафи… это я.       Руки Даламара творили с ним что-то невообразимое. Он не пропустил, кажется, ни одного участка кожи – гладил, царапал, до боли сжимал соски, заставляя Рейстлина задыхаться и всем телом изгибаться под этими руками. Стыдно, о боги, как стыдно… и как безумно хорошо… Рейстлин не мог не слышать больно жалящие слова ученика, но мог закрыть глаза и отвернуться, чтобы не видеть насмешливую улыбку на его губах. Даламар тут же ухватил его за подбородок и отрывисто приказал:       – Смотри мне в глаза, шалафи. Я хочу, чтобы ты видел… видел всё, что я буду с тобой делать…       Противиться этому голосу было невозможно. Никогда прежде Даламар не говорил с ним так. Рейстлин приоткрыл глаза и послушно посмотрел на ученика, чувствуя, как к щекам приливает жар стыда, смущения и – бессмысленно отрицать – возбуждения. Даламар прав. Он читал душу Рейстлина, словно открытую книгу, вытаскивая наружу все его старательно запрятанные даже от самого себя мысли. Да, Рейстлин не испытывал ничего и близко похожего к Крисании. И к Тике тоже. И ни к одной женщине в принципе. Лишь Даламар, этот наглый, своенравный, безумно красивый эльф вызывал у него какие-то тёмные, странные, пугающие желания, слишком сильные, чтобы сопротивляться им, – но Рейстлин умел обуздывать себя, научился этому за годы, и сопротивлялся, надевал маску безразличия, даже наедине с собой. У него получалось. Если уж он сумел задавить в себе привязанность к брату, то и эти нелепые чувства сумеет.       Но в Бездне все его маски и стены, воздвигнутые внутри, разлетелись на осколки. Остался только он. Даламар, называющий его шалори. Даламар, мягко и осторожно целующий его.       Мягкость была обманчивой. Даламар тут же углубил поцелуй, настойчиво и жадно раздвигая языком губы Рейстлина, а ладонью сжал его затвердевший член. Рейстлин нетерпеливо двинул бёдрами, толкаясь ему в руку, не осознавая сам, что делает; вцепился в его плечи и громко застонал, уже не сдерживая себя, понимая, что просто не сможет сдержать. Он так хотел этого… так давно хотел…       – Шалори, – прошептал Даламар, разрывая поцелуй, и с такой неожиданной, щемящей нежностью прозвучал его голос.       Рука его задвигалась в каком-то сумасшедшем ритме, и это было уже слишком… но Рейстлин вдруг почувствовал что-то холодное и влажное на ягодицах, а потом пальцы Даламара в себе. Один, второй, третий… Даламар играет с ним, двигает пальцами то медленно и аккуратно, то резко и быстро – и улыбается, с наслаждением ловит каждый стон, а стоны эти становятся всё громче, всё бесстыднее. Рейстлин сам себя не узнаёт. Неужели это он всем телом выгибается, насаживаясь на чужие пальцы, широко разводит ноги, прикусывает губы, чтобы не застонать, и всё равно молчать не может, даже когда ладонь ученика накрывает ему рот.       – Какой ты громкий, шалори… не боишься, что Тёмная Госпожа услышит?       Глаза Даламара сверкают лихорадочным блеском, волосы падают Рейстлину на лицо, когда Даламар тянется к нему и снова целует – так же властно, требовательно, как в первый раз. Рейстлин чувствует себя мальчишкой. Неопытным, неловким, глупым. Он отвечает на поцелуй неумело, беспорядочно водит ладонями по спине Даламара, стонет прямо в его губы. Даламар издаёт странный звук, похожий на рычание, подхватывает Рейстлина под колени, шире разводит ему ноги, и пальцы заменяет член. Вот это уже точно слишком. Первые толчки отдаются болью во всём теле. Рейстлин неосознанно дёргается, чтобы прекратить это, пытается оттолкнуть Даламара… Даламар сжимает пальцы вокруг его шеи, удерживая на месте, и толкается ещё сильнее, ещё глубже, приговаривая ласковым шёпотом:       – Шалори… мой шалори…       Он снова назвал Рейстлина так, и Рейстлин поверил ему. Даламар ведь и был единственным, кому Рейстлин Маджере мог доверять. Конклав мечтал выведать его магические секреты, но только с Даламаром он ими делился – в полутьме кабинета, среди наполненных мрачными тайнами книг. Только Даламару он рассказывал о детстве – немного, но больше, чем кому-либо на свете; про клён, который они с Карамоном посадили возле дома, про маму, которая укрывала маленького Рейстлина одеялом, гладила по волосам и тихо пела колыбельные, пока он наконец не засыпал, чувствуя себя под её защитой. Только Даламару он позволял держать себя за руку, когда просыпался после очередного кошмара, – снова мать звала его за собой в могилу, снова Тёмная Госпожа манила к себе, и два этих голоса смешивались, два образа переплетались в один. Даже Карамону он не давал утешить себя – кричал на него, гнал прочь, твердил, что в помощи не нуждается. А на самом деле… нуждался. И, просыпаясь в поту, среди спутанных простыней, тяжело дыша, нашаривая у постели посох и мёртвой хваткой цепляясь за него, Рейстлин звал Даламара. Не хотел этого делать, отчаянно ругал себя за слабость, приказывал себе молчать… но с губ всё же срывалось тихое, испуганное: «Даламар, где ты?»       И Даламар приходил к нему. В любой, даже самый поздний час, словно стоял прямо за дверью и охранял сон своего шалафи. Он приходил, опускался на колени у кровати, смотрел на Рейстлина с искренней тревогой в глазах, осторожно брал его ладони в свои. Порой даже наклонялся и на мгновение касался их губами. «Я здесь, шалори, я здесь, не бойся, всё хорошо. Это просто дурные сны, они не причинят тебе вреда. Расскажи, что тебе снилось? Хочешь, я останусь с тобой, пока ты не уснёшь?» И Рейстлин позволял ему оставаться. Рейстлин откидывался на подушки, слушал его успокаивающий голос и погружался обратно в сон. Никакие зелья и заклинания ему не помогали, один лишь этот голос и невесомые прикосновения пальцев к щеке. Он чувствовал себя под защитой. Как в детстве. Он засыпал, и кошмары больше не тревожили его.       «Шалори». Рейстлин верил Даламару тогда, поверил и сейчас. И все мысли о Вратах, которые ему наконец-то удалось открыть, о Тёмной Госпоже, которая притаилась где-то рядом и выжидает удобного момента, чтобы напасть, о Крисании, которая осталась далеко в беспредельной пустоте… все мысли померкли, потускнели, исчезли без следа. Остался Даламар. Во всём мире, во всех мирах были они вдвоём. Рейстлину хотелось одного – чтобы этот миг, полный острого наслаждения, длился вечно… вечно… вечно…       – Ты же спустился в Бездну, чтобы занять её место? – неожиданно заговорил Даламар, и голос его снова стал холодным и насмешливым. Чужим. – Чтобы убить Такхизис и править этим царством теней вместо неё. Ну конечно, шалафи, ты никогда не стал бы служить ей… не позволил бы подчинить себя кому угодно, даже богине. Ты ведь сам хочешь стать богом, верно?       Рейстлин растерянно посмотрел на него – и только сейчас заметил, что Даламар не просто ведёт себя по-другому, он и выглядит иначе. Чёрные изломанные линии бежали по его правой щеке вниз, к шее, охватывали всю руку до запястья; глубокие тени пролегли под правым глазом, и даже в тёмных волосах появились белые пряди. Что с ним? Почему он?.. А Даламар говорил, продолжая вбивать Рейстлина в землю сильными, резкими толчками:       – Я сразу же сказал ей об этом. Она почему-то не поверила мне… но Тёмная Госпожа плохо знает тебя, шалафи, а вот мне, как никому другому, известно твоё непомерное честолюбие, твоя болезненная гордыня, твоё желание властвовать над всеми и над всем. Я сказал ей, что ты не успокоишься, пока не подчинишь себе и ад, и небо. Но ты ошибся, учитель. Это я, а вовсе не ты, займу место рядом с Такхизис… разумеется, чтобы однажды свергнуть её. Она ничего не заподозрит. Верный слуга, который привёл к ней самого Рейстлина Маджере и помог расправиться с ним… разве усомнится она хоть на секунду в моей безусловной преданности? Ты же не сомневался. До самого конца верил мне. Думал, что я всегда буду с тобой рядом, что я тебя… люблю? А это ведь ты, шалафи, смеялся над Крисанией за её наивность и доверчивость.       Больно. Теперь стало совсем не хорошо – больно. Очень. Даламар, конечно, знал об этом, но продолжал двигаться слишком быстро, слишком жёстко, не останавливаясь ни на секунду, совершенно не жалея Рейстлина. Даламар улыбался, наслаждаясь гримасами боли на его лице.       – И, в отличие от тебя, я терпеливый, шалафи, я умею очень, очень долго ждать. И однажды непременно наступит такой момент, когда Тёмная Госпожа окажется уязвима передо мной. Я стану богом. Не ты, учитель. Я. Ты всегда говорил мне, что я слишком амбициозен… но даже не представлял размах моих амбиций.       – …нет.       Рейстлин хватался за плечи Даламара, до боли в глазах всматривался в его лицо и бормотал, как заведённый. Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста, нет, этого не может быть, нет…       – Ну, что ж, хотя бы под конец ты получил то, чего так жаждал все эти годы. Ты доволен… шалори?       И не было прежней нежности в этом слове, не было любви… а Рейстлин верил, что Даламар действительно считает его своим возлюбленным, много лет держался лишь за эту веру. Как ему ни раз говорила Такхизис… любовь – это смерть. Любви не было. Только холод. Мёртвый, равнодушный холод Бездны. Только издевательская насмешка и торжество победы.       Только боль.       Даламар сделал ещё несколько быстрых движений, поднялся на ноги, почти брезгливо оправил на себе одежду и ушёл, оставляя Рейстлина одного в пустоте. Посох он забрал с собой. Впрочем, даже если бы и не забрал, Рейстлин не нашёл бы в себе силы дотянуться до него... ни капли сил не осталось, тяжёлая, невыносимая усталость сковала всё тело, придавила к земле. Он лежал, смотрел во тьму над головой и знал, что больше не поднимется. Знал, что останется в этой пустоте навсегда, разбитый, потерянный и бесконечно одинокий. Властелин ничего. Такхизис заставила его встретиться лицом к лицу с давними страхами, чтобы сломать… но один Даламар сумел совершить то, что оказалось не под силу ей и всем её кошмарам.       Ты доволен, шалори?