~
20 апреля 2022 г., 18:58
Аяка всегда была его — не собственностью, нет, как могли бы подумать завистники, не надеждой на новые выгодные связи, даже не будущей помощницей. Просто — его.
Уточнения были лишними.
С тех пор, как отец впервые положил новорождённую Аяку ему на руки, и Аято почувствовал, как бьётся крошечное сердце, он сказал: моя. Мысленно, потому что кроме них двоих, знать это кому-то ещё не требовалось.
~
Говорили, Аяка делает его отзывчивее и ласковей, смягчает его нетерпимость, злопамятность и упрямство. Говорили, она будет покорять сердца, когда вырастет, раз так легко завоевала самое холодное. Но, проводя с ней каждую свободную минуту, Аято думал не об этом. Она делала первые шаги, держась за его ногу. Первым её словом было его имя. Она впервые взяла бамбуковый меч из его рук, и, играя с его Глазом Бога, говорила, что однажды получит собственный, наверняка Электро. Она засыпала на его руках, хотя часами вопила в объятиях нянюшек и кормилиц. Она пряталась от грозы в его постели, и мать только качала головой: что скажет твоя жена, когда ты станешь главой клана? Аято только улыбался в ответ. Жена, которая не полюбит его сестру, не была ему нужна. Жена не была ему нужна в любом случае. Женщины не будили в нём ни страсти, ни даже интереса, кроме как делового, и его это устраивало. Да, отец был счастлив с матерью, а мать искренне его любила. Всего лишь везение в жестоком мире, похожем на водоворот, где каждый человек — лишь жалкий лепесток. Кто-то тонет один, кто-то — сцепившись с другими в измятый уродливый комок. Его родители ушли на дно, прилепившись один к другому, а Аято остался плыть над чёрной бездной… нет, не один. Аяка всё ещё была его, и ради неё он готов был цепляться за жизнь зубами и ногтями. И он собирался получить роскошную жизнь. Такую, какой достойна его сестра.~
Впервые Аяка пропустила удар от своего брата, и из его же руки впервые выбила меч. Её глаза сияли гордостью и изумлением, и Аято с любовью подумал: она выросла. Она выросла и давно не боялась грома, но каждую ночь, когда бушевала гроза, а таких ночей в Иназуме случалось больше, чем тихих, Аято просыпался от шороха сёдзи и откидывал одеяло. Свернувшись рядом, Аяка утыкалась макушкой ему под мышку и засыпала с безмятежной улыбкой, которая так ей шла. Чувствуя, как к рёбрам прижимается округлившаяся грудь, Аято смотрел на фиолетовые отсветы на стенах и думал: она всё ещё моя.~
Она была его, поэтому по пути на Рито, попав в засаду, Аято закрывал сестру собой, пока грабителей не взяли в кольцо. Левый рукав пропитался кровью — рана была лёгкой, но глаза Аяки округлились, стоило ей увидеть это. — Кто посмел? — прошептала она, и налетевший ветер осыпал её лепестками сакуры, будто сам Анемо Архонт решил создать для неё декорации. — Кто тебя ранил? Аято не помнил, но один из слуг указал на виновника. Растолкав стражников, Аяка подошла ближе, заглянула в обветренное, суровое лицо. Грабитель был выше её на две головы и шире вдвое, но не смог издать ни звука, когда она жестоким ударом в живот повалила его на истоптанную землю и с ненавистью впечатала гэта ему в лицо. — Никто не прикоснётся к моему брату, — проговорила она, обведя взглядом и пленников, и слуг, и даже самые бесстрашные втянули головы в плечи и склонились перед ней. Маленькая, хрупкая, она казалась выше их всех — и много опаснее. Как сильно Аято ей гордился. Его девочка. Она была его. На Рито Аяка не подпускала к нему местных лекарей, сама промыла и перевязала рану, сама сварила болеутоляющий отвар. Леди, она умела всё — Аято позаботился об этом. Не ради себя — ради неё. Она уже собиралась уходить в свою комнату, хоть и без охоты, когда сквозь ставни пробилась вспышка первой молнии. Аято молча откинул одеяло, и Аяка, улыбнувшись, легла подле него и опустила голову ему на колени. — Я так испугалась, — прошептала она, и её плечи задрожали. Она всегда плакала беззвучно, только слёзы катились по щекам, и Аято чувствовал, как становится всё мокрее домашняя юката, — я так боялась, что и ты… Аято опустил ладонь ей на макушку и властно сказал: — Такого будет ещё много. Но пока мы живы, плакать не о чем. Всхлипнув, Аяка стиснула его бедро. — Никто не смеет, — с ненавистью повторила она. — Ты мой. Она так и уснула, цепляясь за промокшую от слёз юкату, а Аято невесомо касался длинных снежно-белых волос и повторял про себя: моя.~
Она стала совсем взрослой, и пора было задуматься о том, что любой грязный слух разнесётся по Иназуме быстрее, чем лесной пожар, но Аято умел укорачивать языки. У него всё ещё не было супруги, а его сестра в горячей воде онсена сидела у него на коленях и жмурилась от удовольствия, позволяя разбирать свои волосы. — Они так сияют, потому что ими занимаешься ты, — шептала она, застенчиво улыбаясь, и Аято улыбался в ответ и брызгал водой на её зарумянившиеся щёки. Прикрываясь от брызг, Аяка убрала руку с груди — и взгляд Аято сам собой скользнул на торчащие соски. — Не смотри! — Нет, ты не смотри, — ласково поддразнил Аято, но Аяка бросила долгий взгляд на его грудь и провела по ней ладонью, от ключиц вниз, задержалась, коснувшись живота. — М-м-м? Вспыхнув, Аяка вскочила и выбежала прочь. Сёдзи за её спиной громко ударились о стену, и, когда Аято обмахнулся полотенцем и натянул юкату, в доме сестры уже нигде не было. Она вернётся, — повторял себе Аято, глядя на клинки, передававшиеся главе клана из поколения в поколение. Длинный и короткий. Брат и сестра. Честь требовала вспороть себе живот, но разум — разум говорил другое. Даже испуганная или обиженная, Аяка не заслуживает горевать на ещё одной могиле. Не заслуживает остаться одна. Потому что не только она — его, но и он — её, что бы ни случилось. За окном громыхала гроза, такая яростная, что даже стука сёдзи Аято не услышал. Аяка скользнула под одеяло, прижалась, вся дрожа. Её волосы были мокрыми, кожа — ледяной. Аято потянулся обнять Аяку, прижать к себе, чтобы согреть, и только тогда понял — она не одета. Так вот каков её ответ. — Прости, — прошептала она тише, чем падает снег, тише, чем приходит ночь, тише, чем распускаются первые бутоны сакуры, — я не хотела, чтобы ты меня ненавидел. — За что? — Аято прижался лбом к её лбу, как делал всегда, если хотел успокоить. — Как бы я смог? — Я… — выдохнула она и задержалась с продолжением только на миг. — Я твоя. — А я твой. Она задрожала снова, и Аято её поцеловал. Могла ли она быть его больше, чем уже была? Ответом было — нет. Была ли она его больше, чем сотни мужчин, согревавших его постель с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать? Определённо да. Лица своих любовников Аято забывал на следующее утро — как любовники ради своего же блага спешили забыть, с кем провели ночь. Был ли он её больше, чем чьим-либо ещё? Разве на такие вопросы нужно было отвечать? — Мой, — шептала Аяка, вцепляясь в его волосы, мечась на смятом одеяле, пока Аято ласкал её языком, раскрытую, мокрую от желания, так упоительно любящую и влюблённую. — Мой. Мой… — Твой, — улыбнулся он, уткнувшись лицом ей в живот, и Аяка безжалостно потянула его за волосы, чтобы снова поцеловать в губы. — И ничей больше. Молния осветила её лицо, словно сама Сёгун скрепила их клятву, ясную и без слов, и в своём сердце Аято снова повторил: моя.20.04.2022
