недосказанность как щит

Эрвин целует его в лоб. Леви думает, что это глупо. Безмерно глупо, потому что лоб у Леви грязный. Леви весь грязный: от него несёт потом и гарью, кровью погибших товарищей и испарениями плоти убитых врагов. Когда Эрвин отстраняется, на губах у него остаётся тёмное пятно сажи, и Леви тут же тянется оттереть, одёргивая себя через мгновение. Нечем же. Леви весь в грязи, а Эрвин зачем-то его целует. Леви всё ещё делает вид, что это «зачем-то», будто не понимает, зачем. А Эрвин обычно об этом не говорит. Чаще всего Эрвин говорит о куче других вещей. О зимнем снаряжении для разведчиков, об осторожности солдат в авангарде особого построения, о тактике, стратегии, припасах, — и о необходимости умереть. Все в разведке, считай, умерли, когда согласились вступить в отряд. Для них возможность уничтожить титанов и сделать их маленький закрытый стенами мирок безопаснее — важнее их собственных жизней. Но одни — один — ценнее других, поэтому Леви слушает Эрвина и слушается его приказов. Он верит, что Эрвин — единственный путь к спасению, его собственному и всего человечества в целом, поэтому подчиняется приказам не спрашивая и терпит любые странности. Но когда этот «путь к спасению» наклоняется и целует Леви в лоб посреди полуразрушенного и полусгоревшего дома на фоне испаряющихся гигантских тел, то терпеть невозможно. Леви срывается с места, отталкивая Эрвина в сторону, не задумываясь использует привод и меньше чем через минуту возвращается с чистым отрезом ткани, который аккуратно держит кончиками пальцев. — Вытри, — коротко выдыхает он Эрвину, который даже с места сдвинуться не успел. Тот удивлённо смотрит: это непроницаемое спокойное изумление, сдержанное, холодное и недвижимое, как гладь озера поздней осенью, когда её уже сковывает лёд. Лёд всё толще и крепче с наступлением зимних холодов, и, если успел провалиться под тонкую корочку в воду, то уже не выберешься. Леви чувствует себя провалившимся, как будто твердь под ногами куда-то делась, а вокруг вязко и тяжело. Не говоря ни слова, Эрвин берёт тряпицу из его пальцев, а затем начинает аккуратно протирать Леви лицо. — Да не меня! — огрызается тот, отмахиваясь. — Твои губы!... — Что? — Ты сейчас будешь снова меня целовать, а у тебя губы грязные! — Леви в сердцах отбирает кусок ткани обратно и лезет вытереть сам. Его собственные губы плотно сжаты в гневную тонкую кривую. С чего он вообще взял, что Эрвин будет целовать его ещё раз? А будет ли? От трения губы Эрвина краснеют и чуть опухают, и Леви отстраняется, начиная вытирать уже своё лицо. Сильные тёплые руки отбирают тряпку, притягивают ближе и начинают мягко-мягко очищать лицо от грязи. Леви не сопротивляется, позволяя Эрвину закончить, недовольно щурится и выдыхает: — А теперь давай нормально. Эрвин понимает его и без лишних слов целует снова, уже в недовольно поджатые губы. Которые через секунду становятся не такими уж и недовольными, а вполне себе податливо приоткрытыми навстречу чужим губам. «Не чужим», — мысленно поправляет себя Леви. Их весна приходит, лёд взгляда Эрвина тает, настороженная готовность отступить в любой момент исчезает, заменяясь теплом. Леви может сделать шаг, выбраться из омута недомолвок, но ему нравится тонуть в этом чувстве, и преодолевать его Леви не собирается, позволяя чужим и своим чувствам мягко обволакивать себя, оставляя недосказанность как щит. Он надеется, что когда кто-то из них умрёт, этот щит поможет, и думать о мягких поцелуях будет не так больно.