Flat Nine / Квартира № 9

Квартира № 1 На другой стороне улицы в тени сидела, пожалуй, самая огромная собака, которую Майкл когда-либо видел. Судя по всему, бродячая — на ней не было ошейника, да и шерсть была не особо ухоженной. У зверя были слишком мускулистые задние лапы, мощная челюсть и острые зубы. Помимо всего прочего, в глазах дворняги плескался непривычный для животного интеллект. Пёс просто сидел не двигаясь и смотрел на входную дверь. На улице была такая жара — разве собаки не должны были пыхтеть или что-то вроде того? Майкл закрыл книгу и прильнул ближе к окну, пытаясь разглядеть дворнягу в темноте — было трудно, учитывая, что сама собака была чёрной и сидела в тени. Может, ему просто показалось? Парень устало потёр глаза — он очень плохо спал всю неделю. Говорят, если организм не отдыхает достаточно на протяжении долгого времени, то человек начинает сходить с ума. Дома Майклу было сложно как следует расслабиться. В квартире семьи У было жутко тесно даже до того, как родители парня решили завести ещё одного ребёнка. Если честно, то Майкл совершенно не представлял, каким хером они думали — у них было всего две спальни, одну из которых они с братом (его звали Джон) уже и так делили между собой. Где должна была спать Джули? Скорее всего, родители считали, что Джон скоро съедет — через год или два — и его место в их с братом комнате займёт Джули. Майкл же был не в восторге от такой идеи. Поэтому с начала весны, когда родилась Джули, он обычно брал книгу с собой и занимал один из столиков под навесом соседнего ресторана. Владелец места, мистер Хуан, жалел его — по крайней мере, Майкл подозревал, что жалел, — и никогда не прогонял. Возможно, это и не была идеальная тишина, о которой мечтал Майкл, но монотонный гул проходящих мимо людей и звон посуды из ресторана были намного лучше визгов Джули и непрекращающейся болтовни Джона со своей девушкой по телефону. Поначалу он был вынужден кутаться в толстые джемперы, а однажды даже пришлось сидеть на улице в варежках. Но с наступлением лета парень мог проводить на улице часы напролёт, поджав под себя колени и путешествуя по страницам. Майкл и понятия не имел, что будет делать зимой — осень можно перетерпеть, нужны лишь носки потеплее и шапка, — но он не мог продолжать в том же духе вечно. Майкл вздохнул и перевернул страницу «Великого Гэтсби». В зное августовской ночи зима казалась какой-то несбыточной мечтой. Как мир может снова стать холодным? По лбу парня стекал пот, а проходившие мимо люди казались выжатыми — вьющиеся от жары волосы, усталый вид, поникшие плечи. Ночью, когда у Майкла не оставалось другого выбора, кроме как вернуться в свою комнату, он лежал поверх одеял и считал линии на потолке, прислушиваясь к храпу Джона и гулу вентилятора, который мало помогал избавиться от липкого и удушающего горячего воздуха. Майкл вытер лоб и продолжил читать: «Я был внутри и снаружи, одновременно очарованный и отталкиваемый неисчерпаемым разнообразием жизни». Он считал, что всё происходящее в книге было немного пафосным. Весь роман сводился к тому, что эти богатые засранцы не понимали, как хорошо им на самом деле живётся: они только и делали, что пили, веселились и жалели себя. Тем не менее из всех героев ему больше всех импонировал сам рассказчик — Ник Каррауэй. Возможно, потому что Ник всегда был как бы в стороне, наблюдателем, но не участником происходящего. Иногда Майкл тоже так себя чувствовал, особенно в школе. Да и дома тоже, тем более сейчас — с рождения Джули и после отъезда Джона, — Майкл был… просто был там. Сидел на улице, прислушиваясь к тихому гулу уличных фонарей и наблюдая за своими соседями. За несколько месяцев, проведённых здесь, он быстро вошёл в курс всех происходящих в их квартале событий. Эдит из восьмой квартиры с удовольствием бы всё это выслушала — она постоянно звала его к себе на чай, несомненно, в обмен на сплетни. Она была очень пронырливой старушкой, этого не отнять. Как она постоянно была в центре всего, Майкл не знал, но у глаз у Эдит был намётан. Кстати об источниках информации для сплетен, Майкл был бы отличным кандидатом. Часами сидя на улице, он следил за всеми приходящими и уходящими из многоквартирного дома: Пол Люн, живший по соседству, изменял своей девушке; Лань Сун в конце коридора всегда уходила из своей квартиры до половины восьмого; странные парни из девятой вообще приходили и уходили каждый раз в разное время. Из всех квартир Майкл меньше всего знал о девятой. Её продали ещё в июле, и с тех пор он видел, как её пару раз посещали незнакомые люди. Похоже, до прошлой недели там и вовсе никто не жил. Кто покупает квартиру и просто-напросто вот так оставляет её пустовать? Его мама предполагала, что парни могут быть какими-нибудь инвесторами в недвижимость (хотя Майкл в этом очень сильно сомневался — уж слишком просто они выглядели). Они были на пару лет старше Джона и очень сильно нуждались в стрижке. Возможно, парни являлись какими-нибудь мажорами, а квартира им была нужна лишь для того, чтобы упасть там после шумных ночных вечеринок. — А может, они вообще из МИ-6, — выдал Джон, когда Майкл поделился с ним своей теорией. — Шпионят тут за всеми и всё такое. — Ой, заткнись, — отмахнулся Майкл и направился на выход из комнаты. Он был уверен, что в конце концов ситуация прояснится. Парни только заехали, так что рано было делать какие-то выводы. Тем более что Майкла сейчас больше интересовали совсем другие вещи. Как, например, его другой сосед Пол, который в данный момент шатающейся походкой брёл по их улице, с глазами, полными колебаний. У него всегда был такой взгляд, когда он возвращался с очередной встречи со своей любовницей. Парень тайком наблюдал за ним поверх книги: Пол был изрядно подвыпившим, если судить по его внешнему виду. Мужчина уже было толкнул входную дверь, и в тот момент кое-что ещё привлекло внимание Майкла. Та самая собака. Она засеменила в сторону входа, почти преследуя Пола. Майкл отложил книгу, чувствуя, как в тревоге забилось сердце. Он никогда не любил собак. Особенно после того, как Джон рассказал ему, что бродячие псы частенько бывают заражены бешенством и никто — даже самые лучшие в мире доктора и учёные — не смогут помочь, если тебя укусят. Собака проскользнула в здание вслед за Полом, и входная дверь захлопнулась. Ну уж нет. Нет, нет, нет, так дела не делаются. Майкл загнул уголок на странице, сунул книгу под мышку и направился прочь. Ещё не хватало, чтобы поблизости ошивалась какая-то бродяжка! Он вышел в подъезд, но никакой собаки там не оказалось. Майкл склонил голову набок, прислушиваясь к тихим шагам с лестницы. Придётся пойти искать этого пса. Парень уловил, как за поворотом лестницы мелькнул чёрный хвост, и тут же последовал наверх, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Однако, поднявшись на третий этаж, Майкл снова никого не увидел. Единственным, что привлекло его внимание, был звук захлопнувшейся двери квартиры номер девять. Возможно, пёс не был бродячим и принадлежал кому-то из тех двоих парней. Что тоже было довольно странным: звукоизоляция в здании была отвратительная, но при этом Майкл никогда не слышал никакого лая. Он в последний раз окинул взглядом лестничную площадку. На сверкавшей в свете ночного фонаря подъездной плитке не было никаких следов — никаких отпечатков лап и грязи. Ничего.

***

Одним утром две недели спустя — душный август уже успел уступить свои права дождливому сентябрю — Майкл встретил своих соседей из девятой квартиры на крыльце по пути в школу. Похоже, они снова шатались где-то всю ночь напролёт, потому что чем-чем, а вот жаворонками эти двое уж точно не были. — Привет, — сказал тот, что повыше; у него были светло-русые волосы и странного серо-жёлтого цвета кожа. Тот, у которого были растрёпанные тёмные волосы, просто молча кивнул, здороваясь. — Привет, — ответил Майкл, пропуская соседей внутрь. Он на секунду заколебался, обдумывая, удобный ли это момент, но потом всё же решился: — Эм, получается, у вас есть собака? Русоволосый парень тут же остановился и обернулся: — Что? — Просто на днях… Я видел вашу собаку на днях. — Оу. — Он развернулся к темноволосому парню и вскинул брови: — Не знал, что его кто-то выпускал на улицу. — Ага. — Майкл поправил свою школьную сумку. Он мог поклясться, что заработает себе сколиоз от веса этих дурацких учебников. — Он вроде хорошо обучен и всё такое, но хозяин здания не разрешает заводить питомцев. Прошлым летом ещё одна соседка, Лань, пыталась спрятать у себя котёнка, но потом её за это оштрафовали на пятьдесят фунтов. — Я с этим разберусь, — сказал парень с тёмными волосами. — Я не собирался стучать на вас или типа того. Просто подумал, что вам стоит знать. — Да, конечно. — Они вели между собой какой-то беззвучный диалог исключительно с помощью взглядов и мимики. — Спасибо, что сказал, — проговорил русый парень. И сказав это, они снова направились вверх по лестнице. Майкл ещё не раз видел собаку на улице, однако хозяин так никогда и не прознал про неё, несмотря на свой зоркий взгляд. Судя по всему, эти двое умели хранить секреты. Квартира № 2 Цзя приберегла остатки своей травки для особого случая. И, по её мнению, 4 мая 1979 года определенно подходило под определение особого случая. Или, может быть, чрезвычайное положение — более подходящий способ описать происходящее. В любом случае ей было жизненно необходимо отключить мозг на несколько часов. Пол ненавидел этот запах, поэтому — несмотря на то, что он снова работал допоздна, — Цзя всё равно выключила телевизор и, откинув волосы, завернулась в старую джинсовую куртку, чтобы выйти на улицу. Уже наступила весна, а деревья и вовсю распускали свои листья. Но вот по ночам воздух всё ещё ощущался прохладным. Когда Цзя оказалась на улице, первое, что ударило ей в лицо, — тревожащий сердце холод. Хотя, возможно, так только кажется. Возможно, эта пустота внутри возникла по другой причине. После двух попыток она всё-таки смогла зажечь косяк и тут же глубоко затянулась. Она уставилась невидящим взглядом на отражение ночных огней, мерцающих в окнах квартир напротив на Джеррард-стрит. — Ты в порядке? Цзя резко развернулась. Рядом с ней стоял долговязый парень, живший на третьем этаже. Прошло несколько месяцев с тех пор, как она видела его в последний раз — тогда они перекинулись лишь парой слов, пока она собирала свою почту. Надо сказать, эти месяцы его сильно потрепали. Он очень сильно похудел: кости слишком выпирали, лицо осунулось, под глазами появились тёмные круги; даже его скулы заострились, но не в том привлекательном смысле, как у супермоделей, например. Наоборот, парень выглядел так, словно за какой-то короткий промежуток времени из него высосали годы жизни. Возможно, подумала Цзя, так оно и есть. Она выпустила струйку дыма, в который раз пожалев, что не умеет делать кольца, как умел её парень в университете. Девушка на мгновение даже задумалась, а не позвонить ли ему (в конце концов, он был ирландцем и всегда знал, что сказать), но тут же отбросила эту идею. — В полном. Ты? — Тоже, — кивнул парень. — Тогда, полагаю, мы оба в полном «порядке». — И протянула ему косяк. На мгновение он замешкался. — Да это просто травка, ну. Я не подмешивала туда кокаин, не переживай ты так. — Не знал, что так можно. — Не рекомендую. — Она пожала плечами. Парень взял косяк из её рук и глубоко затянулся. Видит Бог, ему это было очень нужно. — Меня, кстати, Римус зовут. — Цзя. И они продолжили курить в тишине, слушая шум ночи. Когда косяк догорел настолько, что Цзя не могла держать его, не обжигая пальцев, она бросила его на камень улицы и раздавила каблуком ботинка. — Ну что ж, бывай, — сказала она. — Дерьмовая ночь выдалась. — Почему? — Ты правда не в курсе? — удивлённо уставилась на Римуса девушка. — Я в последнее время очень занят… эм, личными делами. — Опустив глаза, он пожал плечами. — Тэтчер победила. — Блять, серьёзно? — Ага, — засунув руки в карманы, ответила Цзя. — Иногда я задумываюсь над тем, что нас ждёт, знаешь? Каким будет будущее и всё такое. — Да, я тоже. — В школе нам всегда преподавали историю как что-то прогрессивное, как движение вперёд. Понятное дело, мы уже и людей на Луну отправили, и изобрели вакцины от полиомиелита, но в последнее время я не могу отделаться от мысли, словно всё, что мы делаем как общество, — это катимся назад. — Не знаю, есть ли хотя бы одно место, которое на самом деле было бы прогрессивным. В основном это пустая болтовня, — кивнул Римус в знак согласия с её словами. — Наверное. Может, мы никогда и не шли вперёд. Может, мы просто движемся по какой-то спирали, повторяя одни и те же ошибки снова и снова. Сейчас, разговаривая с Римусом, Цзя думала, что они вдвоём могли бы разрешить все проблемы мира. Ну, хорошо, не разрешить, но хотя бы пролить свет на некоторые из них. — Всё может быть. — Римус поджал губы, и один из его потускневших шрамов на лице натянулся. — Но я надеюсь, что это не так. — Я тоже. Пол всегда говорит, что мне не помешало бы быть немного более оптимистичной. Что очень трудно сделать, учитывая, что этот мир катится к чертям. — Понимаю, — он покачал головой. — Я постоянно нахожусь в раздрае. Иногда мне кажется, что вокруг лишь темнота, а иногда — что я всё-таки могу что-то изменить в этом мире. По крайней мере, думаю, стоит продолжать пытаться. — Возможно, это всё, что нам остаётся. Пытаться. — Именно, нельзя сдаваться и позволить им выиграть. Уж точно не без борьбы. Цзя кивнула в знак согласия. Не без борьбы. Квартира № 4 Музыкальный магазин, по мнению Лань, был лучшим местом в мире. Ей нравилось в нем всё: и запах пыли, и облупившаяся краска, и скрип половиц под ботинками. Она могла бы легко провести в нём половину своей жизни — и оставить половину своих денег. Но она работала секретарём, у неё была квартира, за которую нужно было платить, продукты, которые нужно было покупать, и пожилые родители. А как проходит ваша жизнь? И всё же она уходила из квартиры при любой возможности. В магазине, расположенном в десяти минутах ходьбы от её дома, обычно продавали подержанные пластинки всего за несколько фунтов. Если прийти туда с утра пораньше, то можно даже откопать действительно ценные издания среди огромной кучи хлама. В то яркое октябрьское воскресенье она решила наведаться туда почти сразу после открытия. Владелец, коренастый мужчина по имени Том, на входе приветственно помахал ей рукой. Лань закрыла глаза и глубоко вздохнула, наслаждаясь знакомым запахом. После перебирания всех этих пластинок её руки всегда казались немного грязными от пыли, но она ни за что не отказалась бы от этого чувства. Сегодня в магазине было тихо — типично для утра воскресенья. Большинство людей страдали от похмелья после субботних походов по пабам, и им сейчас явно было не до пластинок. В магазине тем не менее было несколько посетителей, праздно просматривающих выставленный ассортимент. Лань не интересовали новинки — они всегда были слишком дорогими. Девушка сразу же направилась в секцию подержанных пластинок в дальнем углу. В отличие от новинок, в этом отделе порядка не было никакого: Том хранил все старые винилы в коробках, которые были хаотично свалены в несуразные кучи на столах и под ними. Чтобы найти бриллиант, придётся покопаться — такова цена. Лань однажды даже нашла самый первый альбом Боуи, который был спрятан в обложке Бинга Кросби Лань никогда не искала что-то конкретное. Она верила в случайность — в то, что её всегда найдёт к ней дорогу. Девушка принялась перебирать пластинки в коробке в самом углу. Слева стоял парень, который показался Лань смутно знакомым, и краем глаза она принялась наблюдать за ним. — Эй, Лунатик, — окликнул он кого-то через весь магазин и поднял одну из пластинок (Лань не могла разглядеть, какую именно). — Что скажешь насчёт этой? Другой парень — очевидно, Лунатик — на такое предложение лишь сморщил нос. — Ты знаешь, как я отношусь к Мит Лоуф. — Сноб. — Не отрицаю и горжусь. Лань уставилась на русого парня. Ей хотелось стукнуть себя по лбу — как она не заметила? После переезда в свою нынешнюю квартиру она так долго надеялась зацепить на себе взгляд очаровательных голубых глаз и поймать эту игривую ухмылку. До того, как осознала собственную глупость. В квартире номер девять была лишь одна спальня. Даже если игнорировать очевидные факторы, Лань знала, что у них никогда ничего не выйдет. Она была на сто процентов уверена, что эти двое вовлечены в какую-то… сомнительную деятельность. Она не была стукачкой — ни в коем случае, — но весь этот образ жизни был не для неё. Ни один, ни второй, похоже, не имел постоянного места работы. Однажды, пока Лань ждала свою еду в ресторане Хуана, она даже слышала, как парни обсуждают какую-то контрабанду сигарет. Девушка вздохнула. В этот момент русоволосый парень (она вдруг осознала, что понятия не имеет, как их обоих зовут, хотя прожила с ними бок о бок в одном подъезде полтора года) поймал её взгляд. Лань чувствовала, как покраснели её щеки. Всё это время она таращилась на парня того голубоглазого красавца. — Привет, — нашлась девушка, пытаясь сохранить лицо. — Меня Лань зовут, я из четвёртой квартиры. — Точно! Ты выглядишь уж очень знакомо, — сказал тот голубоглазый парень, небрежно откинув волосы назад. — Я Сириус, а это Римус. Последний лишь сухо кивнул: — Приятно познакомиться. — И мне. — Она на мгновение замешкалась. — Так ты фанат Мит Лоуф? — Не сказал бы, что прям фанат. Просто он мне навевает хорошие воспоминания, — произнёс Сириус. — А ты? — Тоже не могу сказать, что он мой любимый музыкант, — поморщившись, ответила Лань. — А кто же тогда любимый? — спросил Римус, его хмурый взгляд немного посветлел. — Наверное, Fleetwood Mac. — А, хороший выбор, — прокомментировал Сириус. — Так ты фанат? — Они мне нравятся, даже если Римус не в особом восторге. — Эй! — Римус выпрямился. — Они мне нравятся. Просто не самые любимые, вот и всё. — Справедливо. — Лань пожала плечами; к ней вернулось старое воспоминание, и она улыбнулась. — Несколько лет назад я работала в чиппи по выходным, чтобы свести концы с концами. Я тогда говорила всем, что меня зовут Стиви. Сириус и Римус рассмеялись, и Лань надеялась, что любая возникшая с начала их общения неприязнь осталась позади. — Есть кумиры и похуже Стиви Никс, так тебе скажу, — сказал Римус. Лань кивнула, соглашаясь. — Кстати, вы слышали, какие о ней ходят слухи? — Не особо, — ответил Сириус. — В последнее время мы вообще мало следим за музыкальной индустрией. Да и за любыми новостями в принципе. — А что за слухи? Лань улыбнулась. Она не могла знать, насколько правдивы эти истории, но это была интересная мысль. Она наклонилась чуть ближе и насмешливо прошептала: — Стиви Никс — ведьма. Лань казалось, что это было забавной историей, но у парней были такие лица, будто им сказали, что Стиви Никс умерла. — Ведьм не существует, — тут же произнёс Сириус. — Это просто мифы. — Что же ты, совсем в магию не веришь? — засмеялась Лань. Сириус бросил быстрый взгляд на Римуса. — Мы больше верим в науку, — ответил тот. — Ну ладно, как хотите. Но я не знаю, как ещё объяснить то, насколько они хороши. Квартира № 6 Хуан владел рестораном рядом со зданием своего дома уже около пятнадцати лет. Он всегда хотел построить его прямо под квартирой, но как-то не задалось. Когда помещение наконец освободили и вынесли на рынок недвижимости, он просто не видел смысла переносить ресторан в соседнее здание. Так что и его бизнес, и квартира остались на своих местах, а Хуан привык к такому положению вещей. За эти годы он видел много одних и тех же лиц: студентов, которые жили в этом районе и нуждались в горячей еде во время ночных пьянок и экзаменов; бизнесменов из Гонконга, которые отчаянно скучали по дому; усталых родителей, которые приходили после долгой смены на работе и нуждались в быстром ужине. Хуан часто видел и своих соседей. Он никогда не мог точно сказать, приходят ли они сюда потому, что им нравится еда, или из чувства вины при одной только мысли о том, чтобы заказывать китайскую еду где-то в другом месте. Тем не менее они всё равно приходили. Лань — в двадцать пять лет выглядевшая на пятнадцать — всегда заказывала бао с креветками. Пол и Цзя вечно выбирали между свининой барбекю и жареной уткой, но в итоге они всегда заказывали какое-нибудь блюдо с лапшой (которое, как подозревал Хуань, ни одному из них особо не нравилось). Даже старушка Эдит до сих пор время от времени заглядывала за вегетарианским супом с лапшой, хотя не так давно — когда её покойный муж Вэй ещё был жив — она бы в дополнение к своему взяла бы для него маринованную курицу и жареный рис. Даже парни из девятой квартиры были полупостоянными посетителями — раз в несколько недель один из них да заглядывал. Стабильно раз в месяц приходил тот, что с непослушными волосами — Блэк, — и заказывал ужин на шестерых. Хуан знал, сколько могут съесть молодые люди (он и сам хорошо помнил себя в молодости). Даже несмотря на это, мужчина очень удивился, когда Блэк впервые сказал, что вся еда предназначается только для них двоих. Так продолжалось несколько лет. Раз в месяц Блэк приходил, заказывал огромную порцию еды, улыбался и уходил. Со временем парень начал пропускать некоторые месяцы. Его визиты становились всё реже и реже. Он пропускал по несколько месяцев за раз. С его лица исчезла фирменная улыбка. Он стал выглядеть старше, более измождённым. Хуан не мог точно определить, когда парень и вовсе перестал приходить. Одним дождливым январским днём мужчина вдруг осознал, что Блэк не появляется вот уже несколько месяцев подряд. И больше Хуан никогда его не видел. Квартира № 7 Жу всегда с гордостью говорила, что является членом Британского содружества антикваров-часовщиков. На самом деле это было просто причудливым способом сказать, что она чинит старые часы. Но девушке нравилось, как это звучит; нравилось рассказывать людям, чем она занимается, и наблюдать, как они пытаются скрыть факт того, что совершенно не понимают, о чём идёт речь. Правда, иногда Жу удавалось найти хорошего собеседника. Человека, который наконец-то спросит, что это вообще значит. Она обожала такие моменты, ведь ей предоставлялась отличная возможность рассказать о любимом деле. О том, как шестерёнки прилегают друг к другу, как они тикают, звенят и ломаются. В каком-то смысле Жу считала себя хирургом — для обеих профессий нужна точная рука. Сердца всегда тикали одинаково, а вот часы всегда были разными: каждый часовщик создавал свои шедевры по-разному. Некоторые предпочитали маленькие шестерёнки с зубьями мельче песчинок. В гостиной Жу до сих пор сохранила старые дедушкины часы, которые принадлежали её семье вот уже более ста лет. Этого гиганта, конечно приходилось заводить дважды в день, но зато он всегда точно показывал время, вплоть до долей секунд, а его звон напоминал Жу колокола собора Святого Петра . За годы, прожитые здесь, то, что начиналось как хобби, переросло в дело всей её жизни. Каждая поверхность квартиры девушки была покрыта запасными частями и инструментами (на первый взгляд можно было бы подумать, что она взламывает замки в качестве хобби), красками и полиролями. Жу даже удалось построить себе карьеру в этой сфере, за что она каждый день благодарила судьбу. Работа часовщиком оплачивалась в разы лучше, чем преподавание, к тому же Жу могла заниматься любимым делом — приводить сломанные вещи в рабочее состояние. Отчасти интерес заключался не в самом процессе починки. Отчасти девушке всегда было интересно, как часы сломались. Она, конечно же, никогда бы в этом не призналась. Если бы Чарльз Смайт, президент отделения ассоциации антикваров-часовщиков, услышал о том, что Жу считает повреждённые часы чем-то прекрасным, то счёл бы её сумасшедшей. Для него это было сродни трагедии — видеть прекрасный прибор для измерения времени в непригодном состоянии. Жу же считала это завораживающим. Часы никогда не ломались сами по себе: время обычно было милосердно к ним. Их всегда ломали люди. Обычно не специально. Некоторые заводили свои любимые часы на слишком много оборотов вперёд, либо же их царапала любимая кошка, либо их пытались убрать подальше от детей и стекло трескалось. По мнению Жу, это не было трагедией. Это просто жизнь. Разве нет какой-то красоты в том, что людям не наплевать и они отчаянно хотят починить свои сломанные вещи? Именно поэтому Жу почувствовала жгучую необходимость прокомментировать ситуацию, когда увидела Римуса, своего соседа по лестничной площадке (который в последнее время выглядел просто ужасно), печально смотрящего на свои золотые карманные часы. Девушка совершенно случайно узнала его имя, когда однажды почтальон перепутал ящики и положил предназначенную Римусу открытку к ней. Кроме того случая, они едва ли перекинулись и парой слов за всё время. В свете уличного фонаря парень был похож на призрака — мертвенно-бледный. Он свободно держал в зубах сигарету, а на шее у него болтался золотисто-красный шарф. Римус провёл большим пальцем по обратной стороне часов — на ней был выбит какой-то витиеватый узор, но с такого расстояния Жу не могла сказать точно. — Красиво, — первой начала девушка, перекладывая сумку с продуктами в другую руку. Не хватало, чтобы ещё и дно пакета порвалось: она и так заплатила достаточно за эти помидоры, так что спасибо, но ей как-то не хотелось размазать их по асфальту. Римус резко захлопнул крышку на часах и сунул их в карман. У парня отчего-то раскраснелись щёки. Жу совсем не хотела смущать бедного мальчика (хотя его уже вряд ли можно было назвать мальчиком; ему, наверное, было около двадцати). Он просто, скорее всего, думал, что был один на улице. В принципе справедливо: вечер выдался достаточно тихим; уже падал первый снег, отчего снежные хлопья в свете уличного освещения казались похожими на звёзды. — Они сломаны, — сказал Римус. — А я когда-нибудь рассказывала, чем занимаюсь? — воодушевилась Жу. У парня было чувство такта, это точно. Он слабо, но смиренно улыбался всё то время, пока она рассказывала о своей работе. Что может быть удачнее? Сломанные часы и один из немногих людей во всей стране, кто может их починить. — Дело в том… — начал Римус. — Я не думаю, что вам удастся их починить. — Эксклюзивная сборка? — Можно и так сказать. Жу сделала паузу. Вес пакета начал тяжелеть в её руках, но сейчас ей было без разницы. — Ты знаешь что-нибудь об их происхождении? У разных эпох были разные традиции. Если бы он знал, в какой период были сделаны эти часы, то Жу могла бы изучить логику часового дела того времени и разобраться в деталях производства. — Боюсь, что нет, — покачал головой парень и стряхнул пепел с сигареты. — Это был подарок, а люди, которые его мне сделали… Их больше нет. — Оу. — Запал Жу в мгновение испарился. И зачем она полезла не в своё дело? — Мне очень жаль. — Ничего, это не твоя вина, — хмуро ответил Римус. Он замолчал на мгновение, не глядя уставившись на падающий снег и тёмное небо. В такие ночи, как эта, когда облачность была низкой и падал снег, весь Лондон излучал тёплое сияние. — Можешь их забрать, — наконец произнёс Римус. Он достал часы из кармана и вложил их Жу в руку. Его длинные пальцы очень холодно ощущались на коже. — Не все связанные с ними воспоминания хорошие. В конце концов я бы их, наверное, просто выбросил. Это, подумала Жу, было бы настоящей трагедией. — Ты уверен? — Она сомкнула пальцы вокруг золотой вещицы. — Хочешь, продай их кому-нибудь, если тебе удастся их починить. Или можешь возиться с ними до бесконечности. Мне без разницы. В ответ на это Жу только кивнула, чувствуя, как к лицу подбирается жар.

***

Жу не собиралась оставлять себе часы; они и правда были прекрасными, несмотря на потускневшее золото и сломанный механизм. Она понятия не имела, кто их смастерил, но, кем бы ни был этот человек, он определённо был и гением, и художником одновременно. На обратной стороне часов — помимо жемчужного сияния и резьбы в виде лозы — был компас. Правда, он тоже был сломан. Однако снаружи ничего не было повреждено: гладкое и без трещин стекло, на корпусе ни единой вмятины. Когда Жу открыла крышку, то поняла, что вот тут-то дела обстоят совсем по-другому. Механизмы выглядели так, будто взорвалась бомба: заводная пружина раскрутилась, установочная перемычка раскололась надвое, заводная головка отделилась от остальных внутренних деталей. Жу представлялось, что так, наверное, чувствовал себя какой-нибудь детектив, впервые прибывший на место преступления. Повреждений было настолько много, что девушка даже не понимала, за что хвататься первым делом. Она аккуратно вытащила из часов все механизмы. Её стол уже и так был завален различными винтиками и колёсиками, поэтому она убрала оригинальные детали в небольшой контейнер, чтобы хранить отдельно от всего остального. Больше половины месяца было потрачено на устранение всех повреждений. Даже на то, чтобы разобраться, какие детали всё ещё пригодны для использования, а какие нуждаются в замене, ушло несколько дней работы. Затем нужно было снять мерки и заказать новые механизмы, но и тут не было никакой гарантии, что они подойдут. За все годы работы Жу ни разу не встречала ничего подобного этим часам. Сама сборка не только была исключительного качества и мастерства, но и сильно отличалась от привычной и общепринятой в часовской профессии — а ведь часы даже не были антиквариатом. Однако Жу не могла вспомнить никого в Великобритании (да и во всей Европе), кто был бы способен собрать такой механизм. Возможно, позвонить тому швейцарскому часовому мастеру, с которым она познакомилась на лекции в прошлом году, было бы неплохой идеей. Возможно, он что-нибудь подскажет. Когда первая заказанная Жу пружина не подошла, девушка уже даже начала задумываться, а не проглотить ли ей свою гордость и не попросить о помощи Чарльза Смайта. Но позже всё-таки решила, что она пока ещё не настолько отчаялась. Когда Жу только начинала свою карьеру, ей рассказывали про парадокс Тесея, и эта теория заставила девушку задуматься: и правда, сколько деталей нужно заменить, чтобы часы перестали быть оригинальными? Можно ли заменить всё внутреннее устройство часов и утверждать, что они остались прежними? Когда Жу была моложе, этот вопрос волновал её больше, чем сейчас. Если кто-то чинил часы для музеев, она полагала, что на историческую достоверность всё же следует обращать внимание. Что до Жу, то она не позволяла себе слишком много думать об этом, так как это мешало работе. Она считала, что нельзя хвататься за прошлое и двигаться дальше одновременно. Человек должен выбрать что-то одно. Что ценнее: подлинные, но откровенно бесполезные часы викторианской эпохи, которые лишь пылятся на чердаке, или же часы с новым стеклом и современным механизмом, которые можно поставить над камином и разглядывать каждый вечер? Для Жу выбор был очевиден. Она лишь надеялась, что это было так же очевидно и для Римуса. Хотя, может, и нет. Он ведь уже долгое время хранил у себя эти сломанные часы и так легко в одночасье был готов их просто выбросить. После нескольких долгих и утомительных ночей Жу наконец-то услышала первое тиканье. Она улыбнулась про себя: это был один из самых сложных проектов, но она не была одной из тех, кто бежит от трудностей. В конце концов ей пришлось заменить почти половину внутренних деталей. Самым странным было то, что ей пришлось добавить ведущую шестерню, так как, судя по всему, её там и вовсе не было. Жу понятия не имела, каким образом Римус вообще заводил эти часы, потому что они в принципе не должны были ходить. Но они ходили раньше, и Жу заставила механизм заработать. Всё снова встало на свои места.

***

Тем же вечером Жу решила наведаться к Римусу. Она постучала в дверь, и буквально через минуту за дверью послышались шаги, а следом — и щелчки замка. — Вот, держи, — сказала Жу, протягивая парню часы. Римус тупо уставился на неё. Он опять выглядел помятым. Лицо осунулось, волосы спутались, на щеках виднелась недельная щетина. — Что? — Твои часы. Я их починила. Это, конечно, заняло у меня много времени, но в итоге я смогла. Трясущимися руками он взял часы из её рук. Золото поблёскивало в мягком свете лампы, а прозрачное стекло под открытой крышкой отражало измученное лицо владельца. По залу разнеслось приятное и чёткое тиканье секундной стрелки. Римус в удивлении слегка приоткрыл рот, но ничего не сказал. — Прости, но компас запустить я так и не смогла, — призналась Жу. — Я даже не знаю, что и сказать… — покачав головой, произнёс парень, рассматривая свои часы. Жу лишь тепло улыбнулась. Ей очень хотелось протянуть к нему руку и сжать ладонь в немой поддержке, как всегда делала её мама, когда Жу чувствовала себя подавленной. Но девушка всё же решила этого не делать. — Тебе не нужно ничего говорить. Римус продолжал смотреть на часы. В коридор доносились звуки приглушённой музыки из его квартиры, а небольшая прихожая освещалась тусклым светом лампы. Через окно на дальней стене Жу могла разглядеть снегопад, от которого мокрые комки забивались в щели на раме. — Хочешь чаю? — неуверенно начал Римус, немного отойдя в сторону с прохода. Жу, не в силах отказаться, мягко кивнула. — Ты присаживайся, я только чайник поставлю, — предложил парень, направляясь к плите. Жу вдруг заметила, что он двигался как-то медленно, словно старик с больными суставами. Она не хотела показаться грубой и нагло пялиться на Римуса, но квартира была достаточно маленькой и в ней было не так много мест, куда можно было бы отвести взгляд. Разве что вон та полка, заваленная книгами и различными пластинками. Поэтому она пялилась. Жу заметила, как Римус, уже стоя к ней спиной, снова достал часы из кармана, поднёс их к губам и что-то прошептал себе под нос. Римус так внимательно смотрел на компас, словно молил о чём-то. Несколько мгновений он просто стоял, закусив губу, и постукивал ногой по плитке пола, а пальцем — по бортам часов. Стрелки не сдвинулись и на миллиметр. — Если хочешь, я могу дать тебе номер человека, который способен его починить, — сказала Жу. — Спасибо, — покачал головой Римус, — но я не думаю, что эту деталь хоть кто-то сможет починить. — Как хочешь, — ответила она. — Но не думаю, что что-то может быть необратимо сломано. Жу действительно всей душой верила в это. Она лишь надеялась, что и Римус ей тоже поверит. Квартира № 8 Эдит Беннет знала, что такое война. Она знала, как война меняет людей. Она знала, как война выжигает из людских душ радость. Постепенно, по чуть-чуть, пока от человека и вовсе ничего не остаётся — лишь скелет. Она знала, что словами нельзя выразить ту цену, которую людям приходится платить на войне. Их просто недостаточно. Она знала, что война способна менять саму суть человека. Конечно, всем нужно жить дальше. Люди могут вновь влюбиться, жениться, завести детей; могут снова звонко смеяться со своими друзьями, веселиться и наслаждаться тёплыми лучами солнца. Но Эдит также прекрасно знала, что над всем этим до конца твоих дней, словно грозовая туча, будут нависать ужасные воспоминания. Она знала, как война любит жить в памяти человека; как любит навещать его в самые уязвимые моменты. Кошмары всегда заставали врасплох, приходили внезапно, выбивали землю из-под ног и так же быстро исчезали, оставляя человека опустошенным, разбитым и жалким. И она знала, что те, кто лично не был на войне, никогда не смогут в полной мере понять этого чувства. Люди её возраста — пожилые люди — часто сетовали на то, насколько нынешняя молодёжь мягкотелая. Но разве не в этом счастье? Они не знали потерь. Им не нужно было всю жизнь мириться с этой пожирающей душу темнотой. Разве это не прекрасно? И только потому, что Эдит на собственном опыте прошла через всё это, она сразу поняла (ещё задолго до того, как безногий появился на их пороге) — те два парня из квартиры номер девять были на войне. Она даже издалека могла видеть эту непоколебимую решительность в их взглядах. Парни были крайне молчаливы. Остальные соседи, наверное, считали их угрюмыми и попросту недружелюбными, но ведь так оно и было. И не без оснований. Те двое знали, что такое потери. В газетах ни о какой войне и речи не шло, но это не означало, что войны на самом деле не было. В мире вообще много чего происходит вне поля зрения общественности. Если человек достаточно внимателен и умеет наблюдать, то все признаки налицо. По мнению Эдит, проблема большинства людей заключалась как раз таки в этом — в неумении вовремя замолчать и просто наблюдать. Миссис Беннет же делала так всю свою жизнь. Возможно, эта привычка сформировалась из-за её происхождения — Эдит всегда и везде была чужой. Её отец был англичанином и в двадцатые годы познакомился с её матерью в Гонконге. Эдит рассказывали, что до шести лет она жила там. Она практически ничего не помнила из своего детства — разве что небольшую тихую гавань. Хотя и тут женщина не была уверена, что ей это просто не приснилось. Потом они с родителями переехали в мрачный Манчестер, где она жила до девятнадцати лет. Эдит не могла сказать ничего плохого о своём детстве — у неё были друзья, ей дали хорошее образование, — но она никогда не вписывалась в окружение. Не так естественно, как остальные. Она всегда металась между двумя мирами своих родителей и никогда полностью не принадлежала ни одному из них. И так Эдит научилась наблюдать. Анализировать. Молчать и просто плыть по течению, не привлекая к себе излишнего внимания. Она искренне полагала, что именно эти качества и превратили её в отличного шпиона. Это и ещё, конечно, тот факт, что никому и дела не было до симпатичных девушек. Солдаты, словно соколы, день и ночь высматривали на улицах шпионов, а после запросто выдавали все свои секреты в постели. Эдит Беннет привыкла к тому, что с ней никто не считался. Ей так или иначе приходилось мириться с таким положением дел всю свою жизнь. Это было сложно: иногда огонёк еле-еле прослеживался, в другие же дни лютая ярость просто сжирала её изнутри. Возможно, из-за того, что она отказывалась сдаваться, не желала подтверждать правоту тех, кто с ней не считался. Во время Второй мировой Эдит служила в Гренобле, крошечном городке у подножья французских Альп, и в любой другой ситуации он даже мог бы показаться милым. За некоторыми она наблюдала, некоторых приходилось молча слушать и запоминать. Однажды она даже переспала с немецким солдатом, чтобы выведать у него планы по уничтожению движения сопротивления в Веркоре . Беннет на следующий же день отправила закодированное сообщение руководству в Англии и на мгновение поверила, что служит великой цели. Что у неё действительно получилось что-то изменить. Что она спасла чьи-то жизни. И на следующей же неделе немецкие войска все равно подавили сопротивление. Эдит знала, что такое война. Она знала, насколько пустым чувством была победа. Несмотря на все заслуги, несмотря на все жертвы, Эдит Беннет не получила ничего взамен. В ней было достаточно патриотического духа, чтобы рисковать жизнью ради будущего своей страны — ради Великобритании. Но для общественности этого было мало. По возвращении на родную английскую землю она последовала примеру большинства: нашла себе пару для тёплых объятий и поцелуев и убедила себя, что с этого момента жизнь станет намного лучше. Но и это чувство не продлилось долго. Эдит знала, что такое война. Она знала, что мир — хрупкая вещь. Но это не означало, что ей это не нравилось. Она снова полюбила — ныне покойного мужа Вэя, — и они прожили в браке счастливые двадцать пять лет. Она работала швеей, наблюдала, как росли их дети. Жизнь, на самом деле, прекрасная вещь. Поэтому Эдит всей душой надеялась, что парни из квартиры номер девять сражаются во имя благой цели. Господь им судья — у неё же больше не было на это сил. И миссис Беннет наблюдала. За тем, как в самые странные и неудобные для приёма гостей часы к ним в квартиру заходили и выходили абсолютно незнакомые люди: женщины и мужчины, одетые в непонятные чёрные плащи и остроконечные шляпы; некоторые их них даже разговаривали на латыни. Однажды она видела мужчину в шубе и ковбойских сапогах — они все словно сбежали со съёмочной площадки какого-то фильма. Она наблюдала, как лица парней становятся всё более осунувшимся, мешки под глазами — темнее и глубже, а в волосах начинает виднеться седина. Время от времени по всему зданию проносился рёв, похожий на звук выхлопа автомобиля. Она слышала их плач. Задушенные крики. После таких ночей она всегда приносила парням коробку самодельного печенья, оправдываясь тем, что испекла слишком много. Поначалу наполненные горечью ночи разбавлялись громкими вечеринками: весёлый смех, музыка, слишком много спиртного. Солдатам тоже нужен отдых. Но через какое-то время и это прекратилось. Однажды Эдит столкнулась с парнями на лестничной площадке — она собиралась на свою еженедельную прогулку по Гайд-парку. Они же, наоборот, возвращались домой — оба измученные и измождённые, отчаянно нуждающиеся в еде, сне и душе. Тяжёлый стук их ботинок эхом отдавался от стен коридора. В другой жизни миссис Беннет, возможно, лишь кивнула бы им в знак приветствия и молча прошла мимо. Но она знала, насколько борьба в тишине истощает силы. Если человек носил солдатскую форму, на него хотя бы смотрели с пониманием. Но воевать в тени — это совсем другое. Воевать в тени — это беспрестанно носить маску нормальности в обычной жизни. — Спасибо, — тихо произнесла женщина. Они оба непонимающе обернулись на неё. — Спасибо за то, что вы делаете. Это не остаётся незамеченным. Эдит зашагала дальше вниз по лестнице, на ходу застёгивая пальто. Она старалась не думать о двух ещё совсем молодых парнях, заходя в метро. Она старалась не вспоминать, для чего использовались эти тоннели . Призрак войны был повсюду.

***

Это случилось одним прохладным вечером в начале ноября. Эдит услышала крик. Она мыла посуду после завтрака, когда сквозь стены до неё донёсся немного приглушенный шум — жуткий, сломленный и совершенно бессильный плач. Так звучало абсолютное и всепоглощающее горе. Она выключила воду, отставила кастрюлю и открыла бутылку виски. Миссис Беннет доставала её крайне редко. В квартире номер девять стало мертвенно тихо.

***

Последующие несколько месяцев Эдит пристально следила за новостями. Газеты поутихли. Случайных нападений стало меньше. Необъяснимых историй тоже. Казалось, даже погода в Англии изменилась — столько солнца британская земля не видела уже давно. Иногда миссис Беннет встречала одного из парней из квартиры номер девять. Он был словно призрак. Он не жил в реальном мире — просто позволял течению куда-то нести его тело. Парень напомнил ей молодую себя, когда она наконец-то вернулась домой из Франции. Второго, с тёмными волосами, Эдит не видела с тех пор, как услышала тот душераздирающий крик ранним ноябрём. Даже не такой наблюдательный человек, как она, смог бы уловить связь. На следующей неделе она снова встретила русого парня в пекарне на соседней улице: руки — глубоко в карманах, взгляд — совершенно отсутствующий и пустой. — Всё закончилось, да? — Эдит, повернувшись, оглядела его с ног до головы. Она не спросила: «Выиграли ли вы?» Такие вопросы задавали только те люди, кто никогда не был на войне. Оттуда не уходят победителями. Понятия «победа» просто не существовало — возможно, для страны в целом да. Но не для людей. — По крайней мере, пока, — медленно закивал парень. И на этом всё.

***

С тех пор прошли годы. С каждым месяцем лестница для Эдит становилась всё выше, зимы — холоднее, а прогулка до рынка — длиннее. Постепенно парень из квартиры номер девять начал оживать. Его звали Римус — она узнала его имя однажды в Рождество, когда заносила небольшую коробку конфет в качестве подарка. И через три дня в ответ получила открытку и бутылку вина. Исцеление от последствий войны всегда было чем-то совершенно противоположным тому, как себе это представляли люди. Ни День победы, ни танцы на улицах не были концом. Ранам требовалось время, чтобы затянуться. Это скорее было похоже на оттепель, когда зима уступает свои права и полностью сдаётся весеннему очарованию. Иногда Эдит слышала его смех через стену, видела его улыбку, когда они встречались на улице. В квартире появился новый частый гость — светловолосый кудрявый парень. Она лишь надеялась, что они смогут сделать друг друга счастливыми. После войны о таком можно лишь мечтать: найти кого-то, с кем ты чувствуешь покой; кто заставит солнце снова сиять и сможет разогнать грозовые тучи.

***

Это произошло в конце лета девяносто пятого года. За несколько месяцев до семьдесят пятого дня рождения Эдит объявилась её двоюродная племянница из Манчестера — приехала в Лондон, чтобы убедить миссис Беннет продать квартиру и перебраться в дом престарелых. Конечно же, она не согласилась. Эдит все ещё сама прекрасно со всем справлялась и продолжит жить самостоятельной жизнью до тех пор, пока её будут носить собственные ноги. Если они хотят продать квартиру, то им придется вытаскивать её оттуда силой. К лучшему или худшему, но миссис Беннет останется там. Судя по газетам, над Англией снова сгущались тучи. Статистика случайных нападений снова возрастала. Женщина видела тот кошмарный репортаж по телевизору — подробности о взрыве в Канэри-Уорф. Погода и та вновь поменялась: летние дни были мрачными и тоскливыми, даже больше, чем обычно. Временами Эдит задумывалась над словами племянницы. Возможно, ей и правда стоило уехать и позволить кому-то другому заботиться о готовке, стирке и уборке. Было бы даже интересно — новые люди, за которыми можно понаблюдать. Но в этом и заключалась проблема: если она решится уехать из дома, то уже никогда не сможет жить своей жизнью. Миссис Беннет не была готова к такому. Пока нет. Эдит не собиралась переезжать, пока ещё могла справляться сама. Даже в такие трудные времена, как сейчас. Женщина устало вздохнула и перекинула вес сумки на другую руку и принялась подниматься по лестнице. Яблоки и картофель были чертовски тяжёлыми. Может, ей стоит перейти на салат, хлеб и другие продукты, которые не весили бы целую тонну. — Вам помочь? — спросили сзади. Эдит подняла голову. От увиденного у неё чуть не остановилось сердце — оно беспорядочно билось в груди, забирая из лёгких весь кислород. Перед ней — самый настоящий призрак. Совершенно точно. У стоявшего на пару ступеней выше мужчины было тощее лицо и тёмные волосы, ещё сильнее выбеливающие его и без того мертвенно-бледную кожу. Впалые, уставшие глаза — они видели такие ужасы, которых и врагу не пожелаешь. Этот мужчина был мёртв уже как пятнадцать лет. Эдит была в этом абсолютно уверена. — Я имел в виду с вашей сумкой, — вздёрнув бровь, уточнил он. Мужчина, стуча ботинками, спустился до первой ступеньки. Призраки не издают никакого шума — Эдит была в этом уверена. Может, он и правда живой? После стольких лет… Она протянула ему свою сумку, и он взял её из рук без лишних слов. Будучи так близко к темноволосому мужчине, миссис Беннет заметила, что он, несмотря на объёмный вязаный свитер, кожа да кости. Куда делся тот подтянутый и мускулистый парень? Если честно, она не была уверена, хочет ли вообще знать на это ответ. Она слышала истории из уст военнопленных. И некоторые вещи было даже страшно произносить вслух. Женщина взяла его под руку, в которой была сумка с продуктами, позволяя ему второй рукой опираться о перила, и они молча поднялись до её квартиры. Они наконец-то подошли к её двери, и Эдит принялась искать в сумке ключи. — Значит, ты вернулся. Единственное, что женщина нашлась сказать. И хотя это не было вопросом, она не могла не услышать его ответ. — Да, — произнёс мужчина. Его голос был таким грубым и хриплым. Больше походил на лай. — По крайней мере, я пытаюсь вернуться. Миссис Беннет только кивнула. Ей больше нечего было сказать. Это всё, что они могли сделать. Пытаться. — Это ведь началось опять? — Что началось?.. — Ты прекрасно знаешь, о чём я. Мужчина лишь коротко кивнул. Резкое, еле заметное движение подбородка кричало громче любых слов. Эдит почувствовала, как её снова затягивает в эту — уже такую знакомую — яму надвигающегося ужаса. Значит, она была права. Война снова началась. — Вы ведь всё это время жили тут? — нервно спросил мужчина. — Да. — И… он ведь справился со всем этим? Эдит кивнула. — Он справился. — Это хорошо, — вздохнул он с облегчением. Миссис Беннет снова взглянула на внезапного гостя: он всё ещё был так молод. И от этого ей было так больно. Ему было едва за тридцать, а они опять ввязывались в очередную войну. — Ты знаешь Берка? — Нет, не думаю. — Однажды он сказал: «Единственное, что нужно для триумфа зла, — это чтобы хорошие люди ничего не делали». Между ними повисла тяжёлая и густая тишина. — Спасибо за то, что вы не опустили руки, — прошептала Эдит. — Отдохните, пока есть такая возможность. Мужчина слабо улыбнулся и кивнул в ответ. — Обязательно, — произнёс он, напоследок задумчиво взглянув на соседку. Эдит искренне надеялась, что он говорит правду: видел Бог, им всем нужно отдохнуть. Чему суждено случиться, обязательно случится. Но сейчас они были здесь — вдвоём; оба живы. Они любили друг друга и наслаждались каждым днём в крошечной квартирке. Ничто не могло отнять у них это сейчас. Ни то, что было до, ни то, что будет после. В конце концов, задумалась миссис Беннет, всё, что есть у человека, — это его настоящее. И когда в твоей жизни появляются люди — даже если они приходят в твою жизнь под покровом ночи, — лучше всего прогнать прочь все страхи и навязчивые мысли: «А что же случится, когда наступит рассвет?» Вместо этого важно пользоваться каждой секундой и, крепко обняв близкого человека, никогда его от себя не отпускать. Потому что утро всё равно наступит — с вами или без вас.