Семпаи, Скалл сломал ноготь!

      — Ты ведь понимаешь, что твои ебыри не всегда будут с тобой, верно, петушок? — главарь соседнего с ними блока наглейшим образом выдохнул сигаретный дым прямо Скаллу в лицо, заставляя того закашляться, в попытке изгнать мерзкий туман из собственных легких, — Так стоит ли так хранить им верность, а? Когда они уйдут, тебе придется искать нового покровителя, и почему бы не начать сейчас?       Скалл поморщился, махая рукой перед глазами, стараясь разогнать плотный дым от курева, от которого даже глаза его начинали слезиться, недовольно надул губы.       — Хэй! — Возмутился он, складывая руки на груди, — Скалл уверен, что его семпаи его не бросят, понимаешь?       Главарь ухмыльнулся, делая еще одну долгую затяжку, откинулся спиной на холодную каменную стену.       — Да, Аркобалено, они, конечно, сильные, — произнес он насмешливо, — но знаешь, даже они не вечные, так что скоро они уже не смогут трахать твою слащавую попку.       Скаллу не нравилось, что этот придурок говорил что-то явно не очень дружелюбное по отношению его семпаям — но, наверное, прежде чем узнать, что главарь имел ввиду, ему стоило бы прояснить одну маленький нюансик.       — Хэй, мы с семпаями не любовники, знаешь? — он сурово посмотрел на Павло, чтоб тот перестал брать из головы всякие странные идеи, — Так что перестань так говорить!       Скалл нервно проводит рукой по голове, вновь начиная мысленно плакать о своих прекрасных волосах, которые так хорошо очерчивали его лицо, а заодно помогали подчеркнуть драматизм, когда Скалл начинал незаинтересованно поправлять прическу, — сейчас на его голове был только короткий, в полсантиметра, ершик, слабо отливающий фиолетовым, из-за чего, как он знал, цвет его кожи приобретал какой-то нездоровый оттенок.       Павло усмехнулся еще более мерзко и противно, Скалл даже не знал, что он так мог.       — Да? — и Скалл почувствовал на себе сальный взгляд, когда главарь медленно, не скрываясь, обвел взглядом его с ног до головы, словно мысленно раздевал, — Ну зря, я бы такую девку бы разложил, а они че?       — А я бы предпочел решать, что делать со своим сокамерником, самостоятельно, — Реборн, возникший буквально из ниоткуда, навис над Павло, заставляя того дернуться, — а вам бы, синьор, — он презрительно цыкнул, выливая на него свое презрение, — не помешало бы заняться своими делами, а не совать нос в чужие.       Скалл мог видеть, как Павло весь как-то испуганно сжался, хоть и старался это не показывать, скрывая страх за показательной бравадой, — но Реборна не волновал Павло, он схватил Скалла за руку, развернулся, и потащил его на выход из камеры, чуть ли не волоча за собой, потому как Скалл не сразу сообразил, что вообще-то, ему бы следовало начать двигать ногами. Скалл послушно следовал за ним, виновато моргая, но он все же не выдержал, оглянулся на Павло, когда они почти вышли — и испуганно вздрогнул, пораженный ненавистью, с которой тот смотрел на его семпая.       Когда они вернулись в камеру, Скалла тут же прижали к стене — Реборн держал его за шиворот, не давая дернуться, и ядовито шептал, пока Скалл испуганно болтался в его мускулистых руках, словно рваная тряпочка.       — Лакей, — он говорил так низко, что Скаллу казалось, что рык этот прокатывался прямо по его телу, отдаваясь в костях, — какого черта ты вышел из камеры в одиночку? Мы же тебе говорили, что ты должен всегда быть рядом с кем-то из нас, ясно?       — Но семпай… — Скалл попытался было возразить, что никого не было, а ему было скучно, очень скучно, но Реборн тряхнул его, как вещь, от чего голова его дернулась, и Скалл чудом не прикусил язык.       — Я спрашиваю, ясно тебе? — прорычал он ему на ухо, и Скаллу показалось, что от этого шёпота его тело покрылось мурашками. Он кивнул.       Реборн отпустил его, позволяя сползти вниз по стене, — Скалл сел на корточки, сжимаясь в комок, насуплено глядя на семпая исподлобья, надеясь, что тот устыдится. Реборн, к его сожалению, не устыдился.       — И не смотри на меня так, — заявил он раздраженно, прислоняясь к стене, смотря на Скалла своими черными, как бездна, глазами, — Колония — это не курорт для беззащитных ложно обвиненных гражданских придурков, знаешь? Или ты хочешь, чтоб какой-нибудь Павло зажал тебя в уголке и отымел во все дыры?       Скалл сдулся, печально наклонил голову.       — Нет, — пробормотал он тихо, обнимая себя руками, — Скалл этого не хочет.       — Тогда не твори глупостей, — раздраженно заявил Реборн, и, наклонившись над своей кроватью, пошурудил рукой под матрасом, извлекая оттуда пачку сигарет, — Чтоб когда я вернулся, ты в камере был, ясно? — заявил он резко, смотря на него пронзительным взглядом, который, казалось, бил Скаллу в самое сердце, а после черной тенью выскользнул за дверь, и Скалл только и мог, что смотреть ему в след.       По крайней мере, семпай помнил, что он не выносил запах табачного дыма…       Он честно просидел в камере весь остаток вечера, — остальные Аркобалено то приходили, то уходили, иногда перебрасываясь с ним парой реплик, но Реборн не возвращался до самого отбоя, и выглядел он настолько мрачным, что Скалл не рискнул лезть к нему с расспросами, так что все, что он мог, это просто лечь спать на свою верхнюю койку.       Утром, к счастью, его семпаи были в достаточно хорошем настроении — по пути на завтрак они даже перешучивались, хотя они имели раздражающую привычку идти широкими шагами, отчего Скалл вынужден был за ними чуть ли не бежать. И даже тогда он не всегда поспевал — а потому этим утром он совершенно не понял, что произошло, врезавшись в спину Колонелло, который остановился так резко, словно он превратился в статую.       Скалл нахмурился, потирая лоб — семпай был сложен, как кирпичная стена, и крепость тела имел примерно такую же, — и постарался было высунуться из-за него, желая увидеть, на что все вокруг, не только семпаи, а вообще все, так пялились, но Лар ему не дала.       Она вдруг схватила его, притянула к себе и схватила за голову, заставляя уткнуться в ключицы, — Скалл очень удивленно приподнял брови, начиная трепыхаться, стараясь вырваться из ее хватки. Странно, обычно Лар-семпай не позволяла так легко себя трогать.       — Не дергайся, — только и произнесла она, и Скалл, как не старался, не мог выбраться из ее рук.       — Но семпай, — попытался он было протестовать, — Но Скаллу тоже хочется посмотреть!       — Нечего тебе там смотреть, маленький еще! — отрезала она, и вдруг практически швырнула его прямо в руки Колонелло, — отведи гражданского в камеру, и не дай ему увидеть, ясно?       Колонелло, судя по движениям, отдал ей честь — а затем Скалла развернули и толкнули по направлению к камере, заставляя его идти. Все, что Скалл уловил из шепотов заключенных вокруг него, было «Жмур».       О, он знал, что это значит — это было странным тюремным названием для трупа. Скалл еще не выучил жаргон полностью, если честно, — его семпаи были слишком культурными и на него почти не сбивались, а с другими он говорить толком не мог из-за тех же семпаев, паривших над ним, словно курицы-наседки, каждый раз, как он выходил наружу. Но он старался.       Завтрака не было — вместо него им принесли еду в камеры, после того, как провели внеочередной и гораздо более тщательный обыск, — а семпаи говорить о чем-либо ему отказывались. Составить более-менее полную картину ему удалось только на позднем обеде, — осужденные со всех сторон шептались об убийстве, и как бы его семпаи не старались, оградить его полностью от слухов они были неспособны.       Говорили, что это было не просто убийство. Говорили, что это сделал «Призрак» — ужасающий серийный маньяк, убивший уже кучу народа. Говорили, что никто не знал, кто он, но на теле его жертв всегда находили улыбку от уха до уха, вырезанную ножом, — и это было единственной общей чертой. Скалл слышал, что на лице Павло тоже была улыбка — но нашли его прибитым к стене стальной трубой, она проткнула ему горло, и он не мог сбежать. Осужденные шептали, что тело его было распорото, от ключицы до паха, и все внутренности вывалились наружу, кишки болтались, словно серпантин, а его член…       Дальше подслушать Скалл не успел, потому что очень взъерошенные семпаи утащили его обратно в комнату и вновь запретили выходить, — Скалл мог видеть, как они нервно стреляют глазами в разные стороны, словно ожидая, что убийца выскочит из любой тени.       Он вздохнул, занял край кровати Верде, поджав под себя ноги, потому как полы в колонии были очень холодными, — и опустил голову, начиная грустно глядеть на собственные руки.       — Что, загрустил? — Реборн плюхнулся рядом с ним на койку, еле касаясь его, но даже это слабое прикосновение действительно согревало. Скалл грустно кивнул, — Не переживай, Лакей, не все так ужасно.       Скалл на это лишь очень, очень жалобно захныкал.       — Семпаи, — произнес он плаксиво, — Но это правда ужасно! Скалл сломал ноготь, представляете?       И Скалл показал им левую руку, ноготь на безымянном пальце которой был действительно немного обломан. Как же отвратительно это выглядело — а ведь он даже не мог взять свою любимую пилочку, потому что она, оказывается, считалась «Колюще-режущим» предметом, а потому ее забрали, когда он только прибыл в тюрьму! Грустно. Он уже очень хотел на волю.       Аркобалено вдруг очень странно уставились на него, — Скалл напрягся. Неужели он сказал что-то неуместное? Он всегда так плохо читал атмосферу, если быть честным.       Первым вновь заговорил Реборн, — он драматично вздохнул, словно сдаваясь, закатил глаза к потолку.       — Ну конечно, — проговорил он очень показательно, — у нас тут бегает серийный убийца, а этого идиота волнует сломанный ноготь.       Скалл насупился. И вовсе он не был идиотом! Разумеется, его обломанные ногти были очень важны!       Но его семпаи все еще выглядели действительно напряженными и усталыми, — видимо, они до сих пор волновались из-за того трупа, — что Скалл не стал устраивать истерику или дуться, нет, он наклонился чуть вперед и заговорщицки прошептал.       — Семпаи, а Скалл бублики из столовой украл! — произнес он, радостно улыбнувшись и доставая завернутые в тряпочку сушки из своей тюремной робы, — Хотите?       Некоторое время его семпаи молчали, и Скалл уже вновь собирался начать нервничать, как вдруг Фонг улыбнулся, и, вежливо ему поклонившись, потянулся к бублику. За ним последовали и остальные — и вскоре они уже дружно пили чай, рассевшись на нижних койках. Его семпаи что-то шепотом обсуждали, но Скалл не слушал — он откинулся на стену, и, одной рукой держал горячую кружку у груди, греясь об нее, а на второй внимательно изучал собственные ногти.       Что сказать, его маникюр был ужасным — лак уже начал облупливаться и слезать, обнажая ногтевую пластину. Колония правда и так не пошла на пользу его рукам, — а уж потрошение человека, особенно когда тот был еще живым, и отчаянно трепыхался, и Скалл должен был еще и держать эту свинью за горло, не давая кричать, чтоб ублюдок своими жалкими поросячьими визгами не созвал всю чертову колонию, убило остатки его маникюра окончательно и бесповоротно.       Он подцепил застрявший под ногтем кусочек чужой плоти, задумчиво сдул его на пол, вновь начал осматривать собственные пальцы.       Боже мой, он бы убил за посещение хорошего спа-салона.