Часть 1
20 апреля 2022 г., 20:38
...Сторожей-то Как устеречь?
Ювенал, "Сатиры"
Он ошибся. В лощине их уже ждали – на отрогах и слева, и справа, и впереди, на выходе. И тут же заперли за спинами вход. Смелая идея – стремительный бесшумный налет, окружение, закрепиться у разоренного селения, контролируя долину и обеспечив безопасный подход отрядам, – обернулась бесславной ловушкой. Почти никто не знал о готовящейся вылазке. Их предали. – Нас предали, – эхом прозвучало рядом. Он качнул головой, но смолчал. Смешно спорить с очевидным, но много ли понимает воин? Всяк судит в рамках своего знания. Предали? Да, скорее всего. Но он не распознал предателя и, значит, это он ошибся. И платить за его ошибку придется всем. Он привычно вскинул руку, Бася трепетала в ладони, готовая послать окрест первую убийственную волну, рядом пели, покидая ножны, другие сабли, он слышал их, чуял их ярость, адепты и воины стремительно скользили вокруг, выстраиваясь в боевой порядок, готовые сражаться и умереть. Они тоже все понимали, но ни один не дрогнул, не усомнился. Они не боялись умереть, Не не боятся смерти, но готовились взять за каждую жизнь втрое, впятеро, а если получится – и больше. Пока жив – бьется воин Не. Он вновь испытал мимолетную гордость и благодарность к своим людям. Они были с ним рядом всю жизнь – и на мост Беспомощности они ступят вместе. Им не уйти. Их мало, а Вэней – много, слишком много для внезапной ночной схватки, они окружали их, как стая гончих кабана или медведя – в Цинхэ редко охотились с собаками, а на кабана, медведя и тигра он ходил в одиночку, как когда-то отец, как дед, – но они заставят вэньских псов дорого заплатить за победу. Если боги и предки будут добры к ним – из лощины не уйдет никто. Если тебе грозит смерть – смело сражайся. Их было слишком много. Бася, пылавшая серебряным и алым, молнией взлетала в темное небо, а рядом сверкали ее сестры, и песня сабель лилась над поросшими лесом склонами, заглушая человеческие голоса, поднималась к выцветающим старым шелком небесам. Может быть, они еще успеют увидеть просыпающееся солнце. Что может быть лучше, чем умереть на рассвете, в свете нового дня, над трупами врагов, сражаясь за праведное дело? Вот только Хуайсан… Ничего, он справится. Когда умер отец, Не Минцзюэ тоже был в отчаянии и ужасе, и тоже боялся, что не сумеет, не сможет, подведет клан, уронит честь ордена, опозорит предков. У Хуайсана все получится. Он смог, и Хуайсан сумеет тоже. Они – дети одного клана, в их жилах кровь Не. Они не предадут ни клан, ни предков. Когда приходит миг, воин выходит вперед и делает, что должно, а оба они – воины, и дети и внуки воинов. Их было слишком много. Скалы стонали от ударов, и дрожь их передавалась деревьям, звездам, самому воздуху, насыщенному силой и яростью так, что дышать было почти невозможно, каждый вдох обжигал грудь, словно морозной зимой на перевале, хотя до зимы еще далеко, а до перевалов Цинхэ – еще дальше. Раз за разом он поднимал саблю, и враги падали, но на месте павшего тут же появлялся новый, и не было им конца, как не было конца этой ночи, застывшей на грани рассвета. Когда небеса выцвели до предрассветной белизны, а восток налился бледным опаловым светом, алая волна начала иссякать. Землю сплошь устилали тела, неразличимые, утратившие вместе с жизнью всякое сходство с людьми и принадлежность к клану. Ночь кончилась, смутный предутренний свет скрадывал цвета, и все казалось серым – скалы, деревья, небо… люди и их одежды. Только кровь… кровь по-прежнему была черной, и алым горели узоры на клинке Бася. Кровь струилась по животу и груди, отяжелевшие одежды мерзко липли к телу и сковывали движения, и с каждым взмахом Бася прибавляла с пол-ляна. Он знал, что ранен, серьезно – дважды, царапины он не считал, и первая рана его не беспокоила, он успел почти полностью остановить кровотечение, наложить швы, пара часов медитаций – и следов не останется, а вот вторая… его достали из-под чужой руки, он почувствовал угрозу в последний миг и едва успел уклониться… Но так просто его не убить, он давно научился чувствовать раны. Рядом почти не осталось своих – но и Вэней почти не осталось… Следовало, наверное, попытаться что-то сделать с раной… перекрыть поврежденные сосуды… и, наверное… Очередной Вэнь кинулся на него – и рухнул, не успев даже вскрикнуть. Их почти не осталось. Но он устал. Так ужасно устал. Он устал давно, так давно, что почти не помнил, когда не испытывал этого чувства, не преодолевал его ежедневно, ежечасно – у него хорошо получалось! Он научился делать это, и, как все в жизни, делал хорошо, – но сейчас… сил бороться с этой усталостью не осталось совсем. Дышать становилось все труднее, ярость, верная боевая подруга, исчезала, утекала, отступала волной, как уходит после наводнения река, оставляя за собой обломки и мусор… и алая пелена уже не застилала взор, сменившись серой, – или это клочья рассветного тумана? Или темная энергия? Нет, Вэни не используют темную ци, что бы о них ни говорили. Рядом снова мелькнуло темное… и вслед за ним – алое. Кажется, это был отблеск Бася… он узнал знакомый узор, он узнал бы его где угодно… В глазах темнело, словно время двинулось вспять и ночь решила вернуться. Говорят, темнее всего – перед рассветом… но ведь уже начало светать?.. И наконец черная волна смыла алую, и он почувствовал, что падает… Бася взлетела еще раз… Но он уже падал, падал, падал в пропасть без дна, в черное ничто, заполненное темнотой и тишиной. Наконец-то. Темнота. Тишина. Покой, подумал он и улыбнулся. Хуайсан справится. Он умный мальчик. Брат снова подвел его, но он справится. Он же Не. Все будет хорошо.* * *
Тишина окутывала мягкими облаками, полуденной летней водой, и на душе было спокойно, тепло и ясно, как в далеком детстве, и нежные пальцы гладили лицо, перебирали волосы… Или это солнечные лучи? Он в Юдоли? Который нынче день? Что вообще… – Я дождусь, пока дагэ… – проговорил над ним Хуайсан и Не Минцзюэ облегченно вздохнул. Голос Хуайсана был ровным, только почему-то усталым, словно после трудного дня. Значит, с ним все хорошо, стоило Не Минцзюэ получить малейшую рану, пусть даже пустую царапину, затягивавшуюся моментально, неважно, Хуайсан тут же впадал в панику и, отказываясь отойти хоть на миг, начинал хлопотать над ним, причитая, словно он уже приближается к Желтым источникам, и все целители Юдоли бессильны были переубедить его – а Минцзюэ в таких случаях он не верил вовсе, – и даже Сичэню не всегда удавалось… – Отдохни, Хуайсан. Тебя не было меньше стражи, а я ведь велел тебе как следует поспать, – а вот и Сичэнь. – Я немедленно пошлю за тобой, если… когда Минцзюэ-сюн… Он тоже здесь. Разве он не был… а где он был? Ах да, он же отправился в Шэнду, проверить слухи о вэнских отрядах, которые якобы там видели, они договорились снестись, как только он что-то узнает. И что он здесь делает? Он же не мог… А что здесь делает ХУАЙСАН??? Он рванулся, но сесть почему-то не удалось. – Минцзюэ-сюн! – Дагэ! – Минцзюэ, ты слышишь меня? Не шевелись, прошу тебя… Он наконец догадался открыть глаза. Белый потолок, знакомые узоры. Это его шатер. Его лагерь. Идет война. – Минцзюэ-сюн, осторожно… Видимо, был бой… – Тише, все хорошо. Ты очнулся, теперь все будет хорошо. Он обежал взглядом шатер, склонившегося к нему Сичэня – взволнованного, бледного, с кругами под глазами… замершего за его плечом Хуайсана… – Что?.. – прохрипел он и не узнал собственного голоса. – Вы попали в засаду, ты был ранен, но теперь… Ранен? Верно, ночной бой… Вылазка, обернувшаяся смертельной ловушкой. Он попытался спросить, но пересохшее горло не повиновалось. – Воды. Хуайсан покосился на Сичэня, дождался кивка и осторожно поднес к губам чашку. – Минцзюэ-сюн, как ты себя чувствуешь? Твои целители сделали все, что могли, а когда я прибыл, я… Как ни странно, чувствовал он себя… хорошо? Удивительно хорошо, если учесть непривычную тревогу на лице Сичэня, и странную дрожь его голоса и легших на запястье пальцев, и… Он сел, отмахнувшись от испуганного возгласа, раскрыл одежды, взглянул на плотно перетянутые полотном грудь и живот... – Минцзюэ-сюн, не… позволь мне… …поймал взгляд Хуайсана, осунувшегося, бледного… с легкой улыбкой на губах. Хуайсан! – Что. Ты. Здесь. Делаешь? – Минцзюэ-сюн… – Подожди, Сичэнь. Хуайсан. Брат задал тебе вопрос. – Узнал, что ты попал в засаду, и… прилетел. – Просто взял и прилетел? Хуайсан потупился. – Минцзюэ-сюн… – Ну да, хорошо, ладно! Заставил старейшину Не Бугоу использовать талисман перемещения. Не мог же я… – Замечательно. И где он? – Улетел обратно в Юдоль. Он же не может оставить ее надолго в такое время. – Ну разумеется. Похвальная верность долгу. – Дагэ… – Ты немедленно отправишься следом! – Хорошо, дагэ, – с подозрительной готовностью кивнул тот. – Кто-то еще? – Да, дагэ. – Чего у Хуайсана не отнять – когда надо, он все понимает правильно, без долгих объяснений, словно мысли читает. – Не Хэйчжу и Не Юдянь и еще двое, все ранены, но за них целители ручаются. Еще Не Маодунь и Не Шуан… возможно… целитель Хаосунь сказал – если переживут этот день… будут жить. – Как? – Вы же послали сигнальный огонь. Ну, или не сигнальный, но Хан Юй сказал – там больше некому было быть, поднял отряд и пошел на выручку. И… – Довольно, Хуайсан. Минцзюэ-сюн, позволь мне… – Они всех убили, – проговорил Хуайсан, и в голосе его Не Минцзюэ послышалась странная нотка. – Моя одежда? Не слушая протестов, он поднялся с ложа. Боли он не чувствовал, видимо, Сичэнь, как всегда, постарался, но – и это было странно – ни тяжести, ни скованности движений, ни слабости не чувствовал тоже. Даже ощущал, напротив, неуместную бодрость, словно наконец-то выспался как следует. Вот и прекрасно. Не время сейчас валяться. Совсем не время.* * *
В ту ночь они засиделись допоздна. Сичэнь было нахмурился, когда он крикнул вина и мяса – он почему-то испытывал волчий голод, как в юности, – но, в очередной раз пощупав его пульс и окинув испытующим взглядом, согласился, а после, когда они уже выпили первые чаши – в честь егочудесного исцеления,как пожелал Сичэнь, и грядущего здоровья на тысячу лет, а потом и в честь Сичэня и радостной встречи, сказал, глядя со странным почтением, почти восхищенно: – Ты – удивительный человек, Минцзюэ-сюн. Я знаю тебя с детства, меж нами никогда не было тайн. Мне казалось, я знаю о тебе все – как и ты обо мне. Я всегда считал тебя великим воином и заклинателем, лучшим в поколении, дядя говорил, ты давно сравнялся с отцом и рано или поздно превзойдешь его… Но ты так продвинулся на тропе самосовершенствования… боюсь, мало кому удастся сравниться с тобой. Не Минцзюэ фыркнул, давая понять, что оценил и доброту, и шутку, но на лице Сичэня не было привычной улыбки. Что за?.. Сичэнь не льстил никогда, да и не были меж ними приняты подобные разговоры, и меряться достижениями на тропе иначе, чем в дружеских поединках, они перестали давным-давно, задолго до начала войны. Оба, хвала Небу, давно не мальчишки. – Будет тебе. Первый в списке молодых заклинателей – ты, мне никогда не превзойти тебя, и в бою ты мне равен. Полно, Сичэнь… я же не Хуайсан. Он снял с жаровни два новых сосуда, осторожно обтер воду и наполнил чашу Сичэня. – Не сердись на него, прошу тебя. Он был так... да если б только он! Мы оба его знаем, но когда я услышал… когда увидел твои раны… Ах, Минцзюэ, ты так напугал нас. В какой-то миг я даже подумал, что присутствие Хуайсана… – Ну что за чушь ты несешь, Сичэнь? – Он коснулся плотного рукава, чуть сжал пальцы. Всем им тяжко дались последние месяцы. Раньше Сичэнь не впадал в панику по пустякам. – Выпей вина. Шафрановое, то самое. Не Юнь всегда благоволил тебе, ты заметил – к твоему приезду всегда находится пара сосудов! Даже, собственно, не вино – крепкая настойка на неведомых травах и специях, ввозимая через перевалы с севера. Ее, как они выяснили, Сичэнь мог пить без обычных последствий и с тех пор в Юдоли всегда держали запас. Нынче слуги расстарались на славу – прислали и вино, и настойку, и маринованные овощи с отборным рисом, не говоря уж о мясе, запеченном с пряными травами – именно так, как всегда нравилось им обоим… – Пей же. – Ты… я ошибся, ошибся и в тебе, и как целитель… и ты представить себе не можешь, как я рад этой ошибке! Вообразить не могу, что бы мы все… – Пустое. Военная удача переменчива. Там, в той лощине… мне тоже было показалось… но все обошлось. Не первая моя рана и, боюсь, не последняя, есть о чем говорить! Ты наслушался Хуайсана… завтра я отошлю его. – Кстати об этом. Удачно, что ты заговорил... Не Минцзюэ нахмурился. Брат отказался от ужина, сославшись на усталость – выглядел он, надо сказать, действительно измученным, да и было отчего: пришел талисманом, а потом еще сидел над ним без сна и пищи, – но, кажется, этот хитрец все же успел о чем-то сговориться с Сичэнем, а тот и рад ему потакать, как в детстве. – Не отсылай его завтра. Я возьму его с собой до Доуху, это вполне безопасно, к тому же вот-вот должны прибыть мои адепты, а оттуда уже отправлю в Юдоль или Глубины, куда пожелаешь. – Сичэнь… – Он очень переживал за тебя. И… я давно его не видел. Он изменился. Знаешь, я случайно слышал, как он распекает этого Хан Юя… – За что еще? – За то, что перебили сгоряча всех Вэней. Он ищет предателя… или лазутчика. Откуда-то же они узнали о ваших планах. И мне кажется… позволь ему, Минцзюэ-сюн. Он хочет помочь тебе, а кроме того… он уже не ребенок. Он тоже желает… – Посмотрим. Он не собирался соглашаться так сразу. С другой стороны, в лагере Хуайсан в безопасности, а если Сичэнь сам вызвался проводить его… Надо будет узнать подробнее… В любом случае, не стоит портить этот вечер. Он – их и только их. Не так часто им выпадают подобные вечера, и надо ценить каждый.* * *
– …пусть его допросят, и если признается… – О дагэ, – Хуайсан взглянул на него с укором. – Разве я пришел бы говорить с тобой, не будь я совершенно уверен? Разумеется, он признался. – Уже? Ты его пытал? Хуайсан приподнял брови. – Он сказал правду – если ты об этом, дагэ. Или мне следует называть тебя брат-командующий? – Перестань. Хуайсан и раньше позволял себе подобные шутки, но сейчас что-то в его тоне и особенно – во взгляде из-под ресниц, уклончивом и неуловимом, как промельк рыбьей спины в темной воде… или полет стрелы меж ветвей, неприятно задело Не Минцзюэ. Сичэнь был прав, Хуайсан действительно изменился. Не Минцзюэ было списал это на усталость после бессонной ночи, понятное и более чем объяснимое волнение, но и сейчас лицо Хуайсана выглядело все еще не осунувшимся, нет, но странно и неуловимо изменившимся. Не Минцзюэ затруднился бы сказать, в чем именно заключены перемены – стали резче скулы? жестче складка губ? или все дело во взгляде, непривычно остром, пронзительном… внимательном? или в голосе? – но перемены были несомненны. – Кто он? – Вряд ли его имя что-то тебе скажет. Он не наш, не из Цинхэ. Его отец хотел присоединиться к Вэням, но когда ты объявил кампанию… – Разве это не свидетельствует в его пользу? – Нет. Напротив. Старик испугался, а те, кто служит из страха… их можно использовать, но доверять им нельзя. Не Минцзюэ хмыкнул. Шуйтянь-шицзунь не терял времени, наставляя Хуайсана. А может, тот наконец решил прислушаться к наставлениям. Как бы то ни было… – Многие испугались. У великих кланов не было выбора, малые могли выбирать. Кроме того, ты не думал, что их могли вынуждать присоединиться к Цишань Вэнь, как многих? – Хуайсан рассмотрел такой вариант. – И снова этот быстрый взгляд. – Его стремление скорее всего было искренним. Есть свидетельства… Кроме того, их земли лежат довольно удачно… от союза с Цишань Вэнь он бы лишь выиграл. – Тогда тем более. Он поступился выгодой и избрал праведный путь, разве… Не Минцзюэ ни за что бы не признался, но в глубине он души искренне наслаждался разговором – не меньше, чем вчерашней беседой с Сичэнем. Он давно не видел брата и, кажется, почти успел забыть, как славно, а порой и забавно слушать его рассуждения. Так было всегда, с самого детства, однако этим вечером привычное удовольствие окрашивал некий едва уловимый новый оттенок. – Ах, дагэ… Знаешь, я рад, что Не Юи при тебе, равно как и Не Поцзин… и Хан Юй. – Разумеется. Ни одному командующему не обойтись без заместителей, тебя ведь этому учили... Так что этот твой шпион? – Он не мой и он не шпион, просто предатель. Как оказалось. Он ведь даже не из вассальных кланов, и не из союзных, зачем вообще ты держишь таких при себе? – При себе? Здесь моя ставка! – Вот именно! – Идет война, Хуайсан. Это не Цинхэ, я возглавляю войско, под моей рукой силы разных орденов. Низвержению солнца дорог каждый воин! Знаешь, сколько мечей у Цишань Вэнь и сколько у нас? – Примерно представляю, – усмехнулся брат, и что-то – то ли его тон, то ли сама усмешка, незнакомая, не его усмешка, – заставило волоски на затылке шевельнуться, как от порыва холодного ветра. – Что ж, раз он признался, назначим время казни. – Ты не станешь?.. – Зачем? Ты сказал, он признался. Или ты узнал не все, что хотел? – Все. Он и не знал почти ничего. Я же сказал, он не шпион, просто предатель. – Хорошо. Какую казнь ему назначить? – Предатель в военное время, – пожал плечами Хуайсан. – Отсечение головы с предварительным четвертованием, так, кажется. Если мне не изменяет память. Не Минцзюэ усмехнулся. Хуайсан вечно жаловался на память, но в важных вещах – тех, что он считал важными, – Не Минцзюэ знал, она ему не изменяла никогда. – Запирающий ритуал можно не проводить, и тело не сжигать – раз его действия не привели к поражению, было бы немилосердно лишать его надежды на перерождение… – Он говорил рассудительно и убежденно, без привычной своей неуверенности, прежде беспокоившей и раздражавшей Не Минцзюэ, а порой – забавлявшей... Он изменился. Эта проклятая война изменила их всех. Вот и Хуайсан… – Но если пожелаешь… Что, дагэ? – Нет, ничего, – опомнился Не Минцзюэ. – Думал, ты попросишь для него милости. Или, напротив, предложишь что-то из степных казней. – Дагэ сам сказал, мы не в Цинхэ. Казнь служит не только наказанию виновного, но и предостережением и поучением прочим. Только так можно способствовать исправлению нравов. В его голосе Не Минцзюэ поймал вдруг собственные интонации, но, услышав их и узнав, испытал почему-то не радость (Наконец-то!), не гордость (Истинный сын клана, достойный наследник!), и даже не печаль, пристойную и даже уместную при прощании с прошлым или смене сезонов, но странное беспокойство – словно юркая ледяная струйка скользнула по хребту. Он встряхнул головой. – Ты прав. Так и поступим. Ты возглавишь церемонию? – Я? Не Минцзюэ изогнул бровь. – Судья, раскрывший преступление и осудивший преступника, обязан присутствовать при казни, ты знаешь каноны не хуже меня, – и добавил, смягчая прозвучавшую слишком жестко, почти приказом, цитату: – У тебя нет бирки, но ты второй молодой господин ордена, твое положение и статус позволяют вершить суд и назначать наказания. А если желаешь, получишь и бирку. Он усмехнулся, ожидая отказа и готовый уступить, окончательно сведя мрачный разговор к шутке, но, к его удивлению, брат сжал губы и решительно кивнул. – Уверен? – он почти не сомневался, что Хуайсан откажется, и он не стал бы настаивать, тот терпеть не мог подобных зрелищ и избегал их всеми силами… – Тьму встречаешь лицом к лицу, – проговорил Хуайсан, и Не Минцзюэ кивнул с одобрением. – Хорошо. В таком случае распорядись са… Постой. Подожди. Что ты сказал? – Как и свет, тьму встречаешь… – Хуайсан в свою очередь осекся, на лице отразилась паника, в глазах промелькнул страх, даже не страх – ужас, казалось, сейчас он, как в детстве, прижмет ладони к губам в безнадежной попытке удержать опрометчиво вылетевшие слова. Проклятье! Идиот! Дважды, трижды идиот!!! Раны, закрывшиеся за одну ночь – без малейших усилий с его стороны… шрамы, сами собой превращающиеся в тонкие нити, – а ведь он не успел даже помедитировать на исцеление… Он ведь умеет чувствовать раны… и он их чувствовал – там, в той лощине. Он ведь понимал… он мог позволить себе потерять много крови – и много ци! – он примерно знал, сколько, любой заклинатель и воин знал. Но в той лощине он не просто опасно приблизился к этому пределу, он... Хуайсан, примчавшийся в Хэцзянь… отчаяние и страх в глазах Сичэня, а после – его удивление… старейшина Бугоу… доставивший его талисманом! Он же помнил, прекрасно помнил накатившую слабость, и бездонную пропасть… ему уже случалось в нее падать, но до сих пор… Этот покой, и река с темными и тяжелыми водами, такими спокойными, такими ласковыми… Волны, что качали его, и несли… медленно, плавно, неудержимо… Как и свет, тьму встречаешь лицом к лицу! Проклятье!! Он с ревом вскочил и, схватив брата за одежды, швырнул к стене, прижал к широкой балке. – Сколько? Сколько, Хуайсан?! Тот отвел глаза и он снова тряхнул его – слегка, сдерживаясь и соизмеряя силу. Не стремясь причинить боль или обиду, но давая понять, что недоволен. – На меня смотри! Сколько? Хуайсан поднял голову. – Ну! – Два года, – ответил Хуайсан, глядя в глаза так истово и честно, что Не Минцзюэ со всей очевидностью понял – врет. Врать Хуайсан умел, не просто умел – с детства старательно учился, и совершенствовался неустанно, не жалея времени и усилий, воспринимая, к немалому раздражению Не Минцзюэ, чуть не разновидностью воинского искусства. Война – путь обмана!.. Не Минцзюэ предпочел бы любое другое искусство, но увы, с его мнением в данном вопросе брат не слишком считался. В пути же обмана, надо признать – к еще большему раздражению Не Минцзюэ, – немало преуспел, и, хотя Не Минцзюэ знал его как облупленного, иногда Хуайсану удавалось обмануть и его. Однако сейчас он и тени сомнения не испытывал – врет. Кроме того, он помнил черный туман, боль, сменившуюся онемением, черные воды… За такое не отделаться двумя годами. – Правду, Хуайсан! – Ну, может, чуть больше… плюс-минус пара лун. – Правду! – Два года и десять лун, дагэ. Вот тебе правда. Все. …И отпусти меня! – Хуайсан рванулся, но зря, Не Минцзюэ уже сам откинул его в сторону. Проклятье! Хуайсан, мальчик… Как? Кто посмел!? За пологом послышался голос Сичэня, и слова стражника в ответ – глава занят, просил не тревожить. В любой другой день Не Минцзюэ крикнул бы впустить, или вышел к нему сам, но не сейчас. Сичэнь поймет и простит. Он просто не в силах сейчас… Сейчас, когда брат вступил на тропу предков, и сделал по ней первые шаги. Тропу, на которую он, Не Минцзюэ, поклялся его не пускать даже ценой собственной жизни. Тропу, о существовании которой Не Минцзюэ узнал, обретя саблю… а Хуайсан – не узнал, и, будь его воля, не узнал бы никогда. Он ведь не сказал ему, он ведь все сделал, чтобы… Но и без него нашлись, видно, добрые люди. Хранители традиций. Радетели о благе. Проклятье!* * *
Сам он даже понял не сразу. В тот день, когда отец поведал ему о семейной тайне, Не Минцзюэ только обрадовался, что сможет при нужде помочь брату. Хуайсан был слаб, с самого рождения уступая не только старшему брату, но и большинству ровесников, и к тому же постоянно влипал в самые нелепые истории. До сих пор адепты, воины, слуги и Не Минцзюэ успевали уберечь его, порой совершенным чудом, но опасности мира неисчислимы и рано или поздно, Не Минцзюэ не обольщался, удача им изменит. Они опоздают, и тогда…. Так что если Хуайсан пострадает слишком сильно, очень хорошо иметь возможность… Он выразил приличествующую радость и не обратил внимания, что отец взглянул на него удивленно – и тут же отвел глаза. И странный ответ на вопрос, следует ли ему изучить ритуал – «Тебе-то зачем? Да и рано еще. Просто знай, что он есть...» нисколько его не насторожил. И пару лет спустя, когда отец, поморщившись, отпустил целителя, пришедшего с докладом об очередном недомогании Хуайсана, и со вздохом сказал, совершенно, как решил Не Минцзюэ, невпопад: «Как жаль, что мать Сан-эра не успела родить второго ребенка. Мне было бы спокойнее, будь у тебя еще один брат...» – ничего не понял тоже, и почтительно промолчал, ничем не выдав удивления – невместно сыну возражать отцу, а адепту – своему главе. Он был искренне привязан к Хуайсану и, пусть тот разительно отличался от всех детей Юдоли – и совсем не в лучшую сторону, – Не Минцзюэ никогда не желал себе иного брата. А с учетом таланта устраивать неприятности и попадать в них… страшно представить, во что превратилась бы Нечистая Юдоль, будь их двое. И лишь много позже, во время обычного пустого разговора с Хуайсаном, его осенило. – Жаль, у нас нет дядей, – сказал тогда Хуайсан. Они устроились в южном дворе у нагретой солнцем стены, была весна, персики почти отцвели, и двор покрывали бело-розовые лепестки. – У отца был брат, ты же знаешь, – рассеянно отозвался Не Минцзюэ и спохватился. Брата порой – да что порой, постоянно! – посещали странные мысли, но он давно успел понять, что многие из них брались не с ясных небес, а были результатом размышлений над прочитанным или услышанным… или следствием чьих-то слов и поступков. И в этом случае долг брата и молодого господина клана порой требовал вмешаться – даже если Хуайсан по малолетству этого пока не понимал. – Почему ты заговорил об этом? – У Цзоу Еня бофу и два шуфу здесь, в Юдоли, а в доме его вайцзуфу, деда по матери, живут пять ее братьев. У многих жены, дети. Он говорит, дяди очень любят его, дарят подарки, берут с собой в поездки, присылают гостинцы, балуют по-всякому… Не Минцзюэ хмыкнул и приподнял бровь. – Тебя мало балуют в Юдоли? Хуайсан, ты непочтителен и несправедлив. К кому еще отец столь снисходителен и добр? А наши родичи… Или тебе чего-то не хватает? – Нет-нет, я не о том. Хуайсан и не думал, правда! Хуайсан всем доволен и глубоко признателен старшим. Просто я подумал, дагэ, дяди – это же не как отец. Иногда они – совсем как братья, но другого поколения, это… забавно. Интересно, понимаешь? И просто… ну, странно, что у всех они есть, а у нас – только отец, нет? Не Минцзюэ в голову никогда не приходило рассматривать вопрос под таким углом – как, собственно, и просто размышлять о подобных глупостях! – и он уже собирался, как обычно, разъяснить брату его ошибку. У отца ведь в самом деле был брат, младший брат, их с Хуайсаном шуфу. Не Минцзюэ даже помнил его, очень смутно, тот умер, когда Минцзюэ едва сравнялось шесть, а Хуайсан не родился вовсе, умер молодым, и ему приносили жертвы, как положено, а отец как-то сказал, что тот умер, исполнив свой долг… как подобает… как подобает сыну Не… и брату… Брату. Младшему брату!.. Он тогда ушел, отговорившись делами, и почти до темноты бродил по лесу. И поклялся, что никогда, ни за что не потребует от Хуайсана… Никогда! Хуайсан, его младший брат, не должен, не может… Что бы ни случилось, что бы ни гласили заветы – он не желает жить, зная, какова цена, а главное – кто будет ее платить. Ни за что! Казалось, сама судьба была на его стороне, как бы богохульственно это ни звучало. Отец так и не успел увидеть, как Хуайсан обрел саблю, а сам Не Минцзюэ, изучив свитки, содержавшие описание ритуала и пояснения к нему, окончательно укрепился в своем решении. Хуайсан даже подозревать ни о чем не должен, иначе… Он ничего не сказал брату – ни после празднования обретения сабли, ни позже, и остальным запретил тоже. Впрочем, посвященных было не так уж много, ритуал принадлежал главной семье, само знание о нем ревностно оберегали, и лишь братья главы клана могли воспользоваться им. Собственно, это был их ритуал, и окованный бронзой ларец со свитками предназначался не ему, он был лишь хранителем. Но никто не запрещал ему их читать – да и кто бы мог? Он был главой, это он отдавал теперь приказы. Свитков оказалось не так уж мало – не только в старинном ларце с хитрым замком, что отдал ему отец, но и в потайной части орденской сокровищницы, той, где хранились самые древние и опасные артефакты, той, что запиралась на ци главы ордена, и комнате Запретных книг клановой библиотеки. Он собрал их все, и долгие луны, ночь за ночью, читал, разбирая при свете ламп мелкие иероглифы и четкие рисунки киноварью, стремясь вникнуть в мельчайшие нюансы, отыскать не замеченные прежде возможности. Он явно не был первым на этом пути – поля свитков густо покрывала россыпь написанных в разное время и разными почерками иероглифов – и уставным шрифтом, и небрежной скорописью, он узнавал руку отца и деда, и, судя по цвету туши и манере письма, кажется, того самого дяди, которого не успел узнать – он видел его каллиграфию, в библиотеке сохранились свитки, писанные его рукой, – но куда больше было тех, что он не узнавал. Он шел по их следам, пытаясь понять и, возможно, изменить древний ритуал, доставшийся Не неведомым путем в незапамятные времена. С какими богами, духами или демонами заключил сделку их предок, свитки умалчивали, но ритуал работал, и на протяжении истории ордена использовался многократно. Свитки не упоминали и об этом, но Не Минцзюэ не зря изучал родовые книги, и складывать факты в картину его учили тоже. У каждого главы ордена были братья, хотя бы один, и все умирали молодыми – хотя для Не это не редкость, но главное – ни один не пережил старшего брата. Он не знал, чего искали отец и дед, их записей было мало, прочие же, поколение за поколением, пытались усовершенствовать ритуал, расширить его применение. Часть свитков содержала примечания и толкования, всевозможные объяснения, отрывки дневников. Возможно, каждый хотел найти и что-то свое, но главное – то, что казалось главным авторам свитков, – Не Минцзюэ понял. Против искажения ци ритуал был бесполезен – может быть, семейный недуг стал проявляться позже и договориться об этом создатель не успел? – как бесполезен и для любого, не принадлежащего к главной семье. Единственный путь, единственная возможность. От младшего брата – старшему, по праву крови и завету предков, предложи цену и получи плату. Ибо долг превыше всего. По ночам, когда окутывавшая мир тишина нарушалась лишь шелестом ветра, тонким звоном колокольчиков на карнизах да редкими криками ночных птиц, Не Минцзюэ, одуревший от бесполезного чтения, порой думал, сколько поколений до него, сидя за этим самым столом, склонялись над старым шелком и потемневшим от времени бамбуком, снедаемые надеждой и отчаянием? Как и они, Не Минцзюэ надеялся найти другой путь. Как и они, он не преуспел. Но, в отличие от них, он поступил по-своему.* * *
– Ты… Что ты наделал! Хуайсан сидел в углу, там, где упал, в неприличной, но с детства любимой позе, обхватив колени и уложив на них подбородок, и, как в детстве, смотрел на Не Минцзюэ снизу вверх. Но – непривычно, странно! – во взгляде его не было ни задумчивости, ни вины, неуверенности или страха, только нелепое упрямство, и это новое неуютное выражение. – Что ты наделал, Хуайсан… – Что? Что я наделал? Спас брата? Не дал ордену осиротеть? Вернул клану главу? Не оставил армию без главнокомандующего? – Ах, сяоди… – Выполнил завет предков? Исполнил свой долг? Сделал наконец то, для чего был рожден? – Ты был рожден не для этого! – Расскажи об этом нашим предкам или старейшинам. – Они посмели?! Кто? Назови имя! – Не ори. – Хуайсан поднялся, оправил рукава, не знакомым изящным жестом – резким рывком, и шагнул к нему. – Клан покорен главе, никто не нарушит прямого приказа. А ты ведь приказал, да? Но я все-таки не идиот. – Так ты дерзнул… влез в мои… – И я тоже – не нарушу. Тайники главы неприкосновенны. И я не трогал твоих печатей. – Тогда как? – Уважаемый старший брат забыл, что часть семейных свитков хранится в Доме предков? Хуайсан вскинул брови и расширил глаза, но знакомое выражение вежливого удивления испортила улыбка – слишком взрослая, слишком резкая, вместо привычного лукавства таившая насмешку. – Нет, но… Он же собрал все, он же проверил, трижды и три раза… – Третья, центральная ниша – в ней есть потайное отделение, нужно просунуть руку в щель в верхнем углу, и там… ты не знал? Не Минцзюэ выругался – чуть не впервые в жизни выругался при Хуайсане, – забористо, грязно, по-казарменному. В Зале предков, в стене за алтарем, в прикрытой резными дверцами глубокой каменной нише, хранившей кое-какие свитки, и священные предметы, и утварь для обрядов, действительно были потайные отделения, два по бокам, одно в задней стене… Будь прокляты древние строители с их фокусами – и те, кто не сумел сохранить их секреты и передать их главе! – Ты нашел описание ритуала? Ты должен был сказать мне! Ты должен был… – Это достояние клана и мое наследие. Нельзя отвергать наследие предков, это непочтительно и преступно. Уголок рта Хуайсана едва заметно дрогнул, на миг он опустил ресницы, и канонные, правильные, справедливые слова почему-то прозвучали издевкой. – Ты не должен был… ведь не просто же так… – Ты сделал все, чтобы этого не случилось. Но это мой жребий, и рано или поздно каждый должен исполнить, что суждено. – Вздор! – Это моя судьба и мое назначение. – Нет! Нет… – Таков завет предков, дагэ. – Ты… – Ты знаешь не хуже меня. Ах, дагэ. Этому цветку не суждено похожим быть на прочие цветы, – напевно процитировал Хуайсан и впервые в жизни Не Минцзюэ захотелось его ударить. – Не смей! Слышишь? Не смей! – Хуайсан поднял брови, глядя на него с преувеличенным удивлением, но почтительно, подчеркнуто почтительно, и Не Минцзюэ сдержался и продолжил почти спокойно: – Ты мой брат. Я клялся защищать тебя, что бы ни случилось, – и не изменю клятве. – Ты тоже мой брат, дагэ. Ты. Тоже. Мой. Брат. Слова падали одно за другим, как капли свинца, и голос его звучал странно знакомо… а лицо… Не Минцзюэ редко смотрел на себя в зеркало, зеркала – для уважаемых супруг или юных дев, и потому не узнал выражения. Собственного выражения на лице Хуайсана. – Это не одно и то же. – В самом деле? – Хуайсан смерил брата насмешливым взглядом, помолчал, качаясь с носка на пятку. – Случись это со мной – ты бы не сделал такого… для меня? – Конечно, сделал! – возмутился Не Минцзюэ. Что он себе… будто есть что-то в этом мире, и во всех прочих мирах, чего он не сделал бы для Хуайсана! – Что за… И осекся. Хуайсан наградил его взглядом – слишком взрослым, слишком мудрым, он смотрел на него – странно блестящими, потемневшими глазами, – без торжества, без вызова, и лишь на самом дне затаилось незнакомое, непривычное выражение, в котором Не Минцзюэ с ужасом узнал жалость. – Я клялся защищать тебя… – немеющими губами проговорил он. – Судьбу не выбирают, ты сам учил меня. А в клане Не… многое определяется судьбой. Слишком многое, подумал Не Минцзюэ, но повторил лишь: – Я клялся защищать тебя! – И исполнил клятву! Не вини себя. Ты сделал все, что мог, и даже больше. Тебе не в чем себя упрекнуть. Но я все равно нашел свиток. Разве это не десница судьбы? Не рука богов? Ты не видишь в этом воли предков? – Не вижу, – упрямо возразил Не Минцзюэ. – При чем тут боги и предки? Ты просто с детства лезешь везде, как мартышка, и читаешь что надо и что не надо. Думаешь, я забыл, как спасал тебя из Запретной комнаты в библиотеке? А когда сработали ловушки в дальних кладовых? А… Хуайсан улыбнулся, наконец-то улыбнулся ему привычной, своей улыбкой – светлой, чуть смущенной… ласковой. – Я ни разу не наказал тебя… а стоило бы! Глядишь, и… – Думаешь, наказание меня бы остановило? Не Минцзюэ вздохнул. С самого детства Хуайсан был как вода – являя внешнюю покорность, в итоге неизменно добивался своего. Не Минцзюэ давно отчаялся понять, как это происходит, но все равно почему-то кончалось все всегда одним и тем же. – Это серьезно, Хуайсан. Я не желаю… – Прости, дагэ. Ты можешь повторять это сколько угодно… – Не Минцзюэ сделал протестующий жест, но Хуайсан не замолчал послушно, как обычно, но продолжил: – Ты глава и клан покорен тебе, и войско слушает твои приказы, но здесь ты не властен. – А если я отдам приказ тебе? Прямой приказ? – Ты часто говорил – судьбу не выбираешь, а бежать от предначертанного – трусость худшая, нежели сбежать с поля боя. Ты сам учил меня, дагэ. – Я имел в виду не это! – В самом деле? – Это другое! Бой, сражение – иное дело, но это… никто не должен, никто не смеет требовать подобного. Особенно… – Никто и не требует. Это оружие, просто еще одно оружие, брат! Техника, такая же, как любое заклинание, как Круг поиска, или Струны Ланей, или наши… – Молчи! – Почему? Пьешь из той чашки, что тебе предлагают. Это наследие наших предков, такое же, как сабли, орденские техники или заветы. Должно ли отвергать его? Наверняка он тоже дался им не даром. – Это не та цена, которую… – Ты сам говорил – что такое жизнь адепта по сравнению с процветанием ордена? Сладка и прекрасна смерть за… Голос Хуайсана вновь обрел глубину и звучность, с которой тот обычно читал заветы и каноны, и Не Минцзюэ второй раз за этот безумный день услышал и узнал в них свои интонации – и чуть не взвыл от отчаянья и безнадежности. – Не смей! Не смей. Все так, но есть же границы! Я учил тебя не этому. Никто не вправе требовать… такой жертвы. – Почему? Какая разница? Разница была, но Хуайсан, кажется, ее не видел. Или отказывался видеть? – Ты властен над любым адептом, ты же глава! Жизнь и смерть любого в ордене – в твоей руке и твоей воле! – Это другое! И разве бы я заставил тебя?.. – Дагэ… – с упреком протянул Хуайсан, словно Не Минцзюэ сморозил какую-то глупость. – Ты будто не читал! Ты бы и не смог. При всем желании. И никто. На это идут добровольно. Разве ты забыл – если деяние не бескорыстно… Или в твоих свитках этого не было? Как же… не было. Разумеется, было! Что бы там ни нашел Хуайсан, в отличие от него у Не Минцзюэ был полный свод. Все свитки… ну, почти все. И про добровольность там было тоже. Но ни ему, ни тем, кто был до него, это не казалось важным. Кто же из Не откажется? Кто не спасет брата – любой ценой? О чем тут говорить? Это только Хуайсан вечно цепляется за пустые мелочи… – А в твоем было? – прищурился он. Откуда вообще он взялся, этот проклятый свиток?! – Или у тебя их много? – Не много. Всего два, и один такой старый, что я половину иероглифов не узнавал, пришлось лезть в библиотеку, а во втором и вовсе только схема построения и печати. Но в конце концов… – Ты должен был сказать мне, – безнадежно повторил Не Минцзюэ, и брат усмехнулся. Ну да. Именно поэтому он и не сказал. Толку быть главой, когда даже младший брат держит тебя за дурака? – Ах, дагэ. Всю жизнь, всю мою жизнь, сколько себя помню, ты всегда был рядом, оберегал меня, наставлял, защищал – что бы ни случилось, что бы я ни натворил. Был мне защитой и опорой, щитом и мечом, плечом и стременем – больше, чем брат, больше, чем кто угодно. Я… иногда я даже… И только когда прочел свиток, я понял… – Ты?! – пораженный безумной мыслью, Не Минцзюэ схватил его за руку – слишком резко, слишком крепко, не замечая, что причиняет боль. – Ты подумал?.. Ты решил, что я?.. Хуайсан улыбнулся ему – очередной из своих новых улыбок, на сей раз – мягкой, и мудрой, но отчего-то похожей на плач, положил ладонь поверх побелевших пальцев, и Не Минцзюэ опомнился и разжал их. – Нет, конечно, нет. С ума ты сошел? Право, дагэ… Решить, что все эти годы ты растил меня, как жертвенного барашка… это все же чересчур! Не Минцзюэ лишь смущенно хмыкнул и отвернулся, пряча лицо. В мире случается всякое. Как знать… – Знаешь, я часто думал… я не похож на прочих сыновей клана, мне никогда не сравняться с тобой, и… Не Минцзюэ хотел было прервать его, но язык почему-то отказался повиноваться. – Я никогда… и даже сейчас, когда все ордена объединились против Вэней… я единственный, кто… – Замолчи! – Почему? Ведь это правда! Все мои братья, все мои родичи, мои друзья – они сражаются, они убивают врагов, выходят на поле боя, и только я… Не Минцзюэ смотрел на него, чувствуя, как безжалостная рука стискивает сердце, а горло наполняется полынной горечью. Он ведь и сам порой… а Хуайсан ни разу не говорил об этом. Никогда. Даже в детстве… А сейчас… в глазах его стояла тьма, и, как черепаха из восточных вод, из нее всплывало то, что брат прятал все эти годы… прятал даже от него. – Не смей! Даже думать не смей. Разве хоть раз я упрекнул тебя? – Хуайсан промолчал, и даже не улыбнулся, и Не Минцзюэ был ему благодарен. – Не все победы одерживаются на полях сражений. Есть время сражаться и время… другое время! И даже во время войны кисть в умелых руках не уступит сабле, и… – Мой брат мудр, – мягко проговорил Хуайсан, и все же улыбнулся, и Не Минцзюэ не сумел ему ответить. – …Ладно. Что сделано, то сделано. Я недоволен тобой, Хуайсан, но не мне упрекать тебя. Ты делал то, что счел своим долгом. Что же до старейшины Не Бугоу… – Он ничего не знал! – быстро проговорил Хуайсан. – Я силой заставил его… – Я разберусь. – Он не виноват, дагэ! – Я сказал – я разберусь, – повысил голос Не Минцзюэ. – Что касается тебя… Я говорил с Сичэнем, он был так добр, что предложил проводить тебя до Доуху. Так что ты можешь остаться, пока… ты слушаешь меня, Хуайсан? – Конечно, дагэ. Не Минцзюэ хмыкнул. Ладно. – Как я сказал, ты можешь остаться, пока не прибудут адепты Гусу Лань. Сичэнь ждет их со дня на день. До тех пор ты… – Хуайсан предпочел бы остаться в лагере. – Хорошо, я же сказал. Ближайшие дни… – Я имею в виду – остаться при тебе, дагэ. Быть рядом с тобой. До… – Я тоже этого бы хотел, – оборвал его Не Минцзюэ, – но, к сожалению, не все в жизни происходит по нашему желанию. Ты отправишься с Сичэнем, адепты проводят тебя в Облачные Глубины, и ты останешься там до тех пор, пока я сам… Хуайсан дышал все чаще, но Не Минцзюэ даже не собирался на него смотреть. – Что сделано, то сделано, но я не желаю, чтобы подобное когда-нибудь повторилось. – Значит, не подставляйся больше! – заорал Хуайсан и Не Минцзюэ так опешил, что не сумел ни осадить его, ни даже рассердиться по-настоящему. – Думаешь, я не слышал?.. – Идет война, Хуайсан! – Да, и ты ведешь себя, словно бессмертный! Будто не знаешь… Не смей! Слышишь? Не смей!.. Как я… Думаешь, я не знаю? – Как в детстве, Хуайсан вцепился в широкие, не стянутые боевыми наручами рукава, стиснув затканную серебряным и черным ткань так, что побелели костяшки. – Думаешь, до нас не доходят вести? Да ты хоть представляешь себе… Знаешь, как?.. – Это война, Хуайсан. Здесь нет возможности выбирать. И плох тот командующий, что… – Хватит! Я знаю каноны не хуже тебя! Дело командующего – посылать в бой, а не рубиться в первых рядах! Всегда! Каждый раз! Думаешь, я… Какой же черепаший сын ему… Ладно, неважно. – Ш-ш. Тише. Будет. – Он бережно разжал стиснутые пальцы, привлек брата к себе. – Не кричи. Благородный муж не позволяет себе… – Я ведь могу помочь, дагэ! Впервые в жизни! Сделать что-то нужное! Полезное ордену! Я могу помочь тебе, я могу помочь ордену, я могу… У кого еще есть такая возможность? Мы должны использовать… – Хватит! Это я уже слышал. Мы не будем больше использовать ритуал. Довольно. Ты – наследник Цинхэ Не, и я не позволю… – А ты – глава! Ты глава ордена, дагэ! Глава ордена и клана, и глава войска, и без тебя… – Тише. Не кричи. Ты спас мне жизнь, я в долгу перед тобой, но если бы ты дал мне возможность выбирать… – Как и свет, тьму встречаешь лицом к лицу, когда она приходит к тебе. Так обретаешь мужество и силу! – запальчиво выкрикнул Хуайсан. – Если для того, чтобы вернуть тебя, нужно посмотреть в глаза тьме – я сделаю это! Тьме, демонам, самому Владыке Яньло! Я сделаю это, дагэ! – Я знаю. Я знаю, сяоди. Тише. Он сильнее сжал узкие плечи, и Хуайсан послушался, затих, прильнул к нему всем телом, как в детстве. – Ты посмотрел, и брат в долгу перед тобой, как и клан, но больше смотреть не станешь. На сей раз нам повезло, но ты же сам понимаешь… раз изучил ритуал… Я не хочу, Хуайсан. И говорить об этом больше не хочу тоже. Ты… ты подумал – каково будет мне? Потом? Перед тем как вступить в круг и совершить призыв – задумался хоть на миг? – Дагэ, ты же сам говорил... – Тише. Ты хороший ребенок, Хуайсан. Истинный сын Не. Предки могут гордиться тобой. Довольно! Будет. Что бы ни судили нам боги… Я не желаю жизни такой ценой. Я мог бы приказать тебе, но… ты же не пойдешь против моей воли? Не Минцзюэ замер, прижимая брата к себе – так тесно, что чувствовал биение его сердца – такое же заполошное, как и прежде, словно у испуганного птенца. Как он мог! Как он, Не Минцзюэ, допустил! – ощущая его тепло и слушая дыхание, и наконец произнес: – Рано иль поздно… – и замолчал, ожидая. Хуайсан вздохнул под его рукой, глубоко, отчаянно – он чувствовал, как дрогнуло его тело, как судорожно дернулось горло, когда он сглотнул, – но все же послушно продолжил: – …смерть суждена любому, – и Не Минцзюэ одобрительно кивнул, и сказал дальше: – Думать о ней… – …просветленному мужу негоже, – помедлив, заключил Хуайсан, и голос его дрогнул. – Но дагэ, но если можно… Не Минцзюэ в последний раз сжал его плечи, а потом решительно встал и развернулся к нему. – Хватит! Больше ты этого не сделаешь. Хочешь, чтобы я приказал? Изволь. И закроем тему. Это был первый – и последний раз! Ты понял? – Да, дагэ. – Я серьезно, Хуайсан! – Я тоже. – Хуайсан вздохнул и в свою очередь поднялся на ноги. – Все как ты пожелаешь, дагэ. Все как ты прикажешь. Ты же мой глава… и старший брат. – Смотри… – Я понял, дагэ. – Хуайсан старательно сложил руки и склонился в поклоне. – Хуайсан исполнит волю брата.* * *
Вечером он напился – впервые с начала кампании. Страшно, вдрызг, как не напивался давно, с юных лет, когда только открывал для себя взрослый мир, полный странных, прежде запретных удовольствий. Тогда это было весело, было приключением, сейчас… сейчас он просто пил, сосуд за сосудом, не заботясь даже наливать в чашу, стремясь огненным вкусом перебить мерзкий привкус, оставшийся во рту – и на душе – после разговора с Хуайсаном. Будь он сейчас с ним – он или Сичэнь, неважно, он бы, разумеется, такого себе не позволил, но Сичэнь, услышавший о странном оживлении к западу, чуть в стороне от намеченной линии удара, еще днем отправился посмотреть и проверить, и вернуться должен был в лучшем случае завтра после полудня, а Хуайсан… Хуайсана он после разговора больше так и не видел – может быть, тот специально его избегал, – и вечером в шатре Не Минцзюэ его не оказалось. Он и не ждал, и даже, если честно, испытал облегчение. Сейчас им обоим лучше… И лучшая сталь ломается, если давить слишком сильно. Он добился обещания, это уже можно счесть большой удачей. Хуайсан с детства был добр и мягок, но если упирался рогом… Повезло, он и не ждал столь легкой победы. Приятно сознавать, что слово брата для сяоди все же кое-что значит. Несмотря ни на что. Конечно, сейчас ему нелегко. Он зол на брата и на себя, смущен и обижен, и Не Минцзюэ – последний, кого он желает видеть. Может быть, будь здесь Сичэнь… Хотя что-то подсказывало Не Минцзюэ, что с этим Хуайсан к Сичэню бы не пошел. Это их дело, между ними двумя, и даже Сичэню тут нет места. Не Минцзюэ вздохнул. Хуайсан терпеть не может подчиняться, и так было всегда. И, в сущности, нельзя не признать – он поступил правильно. Но Не Минцзюэ глава и старший брат, принимать неприятные решения всем во благо – его задача и его долг, а он никогда не бежал долга. Он тоже все сделал правильно. Хуайсан исполнил свой долг, но больше он ему не позволит. Как он только решился!.. Хуайсан, мальчик… Не Минцзюэ помнил описание ритуала, чуть не наизусть. Ему казалось, он все забыл за ненадобностью, но проклятые слова столбец за столбцом вставали перед глазами, звенели в ушах, словно голоса демонов… Как он только решился? Хуайсан с детства боялся темноты. Темноты, боли, змей, нетопырей и мокриц, терпеть не мог крови и мертвецов… и Не Минцзюэ защищал его как мог, и ни разу даже не упрекнул… за это – ни разу! Да что в детстве… он и сейчас… Он даже на ночные охоты его не брал!.. а тот… Хуайсан боялся темноты и боли, а гуев ритуал… Он представил брата в кругу печатей, выведенных кровью, собственной кровью, взятой из своих открытых жил… и открывать полагалось самому, собственной рукой, закаленным железом… одного, под ликом неба и взглядами звезд… И как тот замыкает последнюю, ту, что вспоена кровью сердца… как повторяет слова призыва, глядя поверх разгорающихся печатей в ночь… готовый спуститься во тьму и взглянуть в глаза неназываемому… спуститься, чтобы забрать то, что дороже света… и отдать взамен… Не Минцзюэ содрогнулся. Хуайсан, его мальчик… Он боялся темноты, крови и боли – но в нужный час встал, и вышел вперед, чтобы посмотреть тьме в глаза. Ради него. Ради клана. Истинный Не. Достойный своих предков. Клан вправе гордиться им! Вино не помогало. Голова была тяжелой и мутной, но мысли по-прежнему неслись, обгоняя друг друга, и не было от них спасения, а тело, хоть и налившееся тяжестью, наполняла неправильная, ненужная бодрость. Сердце билось ровно и мощно, и ци текла по меридианам уверенно и спокойно, словно и не пил, словно и не… И не вспомнить, когда еще на душе было так погано… Будь оно все проклято! Тридцать и три раза… и трижды по три… Он откинул полог и вышел в ночь. Луна стояла в зените, и звезды подмигивали с темных небес. Лагерь затих, лишь цепью горели сторожевые огни, да перекликались часовые. Не Минцзюэ глубоко вдохнул. Даже здесь, в ставке командующего, посреди разоренных войной земель, воздух был напоен ароматами поздней весны и пах не железом, дымом, кожей и кровью, а влажной землей, цветами, свежей листвой и холодной, чистой горной водой. В прежние дни в такие ночи, они, бывало, что в Цинхэ, что в Гусу, сидели на верхних террасах до рассвета, любуясь звездами и слушая голоса ночных птиц и шелест листвы, словно вином, упиваясь пьянящим ароматом цветущих садов. С Сичэнем… а порой и с Хуайсаном… правда, тот частенько засыпал, не дождавшись рассвета… сначала – удобно устроившись на его коленях, позже – уложив на них голову. А он продолжал сидеть, перебирая его волосы, слушая сонное дыхание, в серебряном свете луны и звезд… Три луны… три луны весенних ночей… и дней… от первых бутонов слив, каплями крови алеющих среди белизны снега и зелени бамбука и сосен до начала летней жары… три луны, наполненных запахами просыпающейся земли, птичьим пением, почками, внезапно стреляющими листом… три луны прозрачной зеленой дымки, вуалью окутывающей леса в долинах Цинхэ… ковров первоцветов на склонах – белых, голубых, желтых… Трижды по три луны… Два года и десять лун. Почти полных три года… Три лета, три осени, три зимы… Он отдал их, не задумываясь, щедро, без сожалений. Чтобы вернуть его. Искупить его глупость. Он совершил ошибку – а заплатил за нее Хуайсан. Неправильно, нечестно! Это он, Не Минцзюэ, всю жизнь исправлял его ошибки, он помогал ему, он… Проклятье! Три года! Он подарил ему три года – но разве не Не Минцзюэ должен делать ему подарки? Это его дело, его право, его долг, он же старший, он же… Три года... Им повезло, Не Минцзюэ прекрасно сознавал это. Три года – ничтожный срок. Он перешел черту, он… Он прекрасно помнил черную пропасть, и уютную бархатную тьму, и темные воды… Он недаром изучал ритуал. Им повезло, сказочно, невероятно повезло. Не Минцзюэ усмехнулся, и усмешка горечью застыла на губах. Первый ритуал всегда обходился дешевле прочих, словно тьма, как хитрый торговец, заманивала нового покупателя, но так не везло никому. Хуайсан всегда был счастливчиком, вечно умудрялся отделываться малой кровью там, где иные сложили бы головы. И даже сейчас… Он снова вспомнил ущелье, собственное неповоротливое, тяжкое тело, ставшую неподъемной Бася в руке … мерное движение черных вод… Три года, даже чуть меньше, за такое – чудо, истинное чудо, и надо благодарить богов и предков… И, кстати, надо будет внести в свитки… наверное… хотя сам бы он предпочел… Но нет. Это наследие предков, и не ему решать. Он решил для себя, этого довольно. Их потомки пусть решают сами. В чем-то Хуайсан прав – это ценный дар, и он наверняка дорого обошелся предкам. Он не может презреть их жертвы. Но сам их больше не примет. На это он имеет право. И все же… три весны, три зимы, три осени… Две семерки и две девятки, и праздник Драконовых лодок, и треск фейерверков и шествия на Чуньцзе, и фонари, поднимающиеся в небеса… зимнее равноденствие, и аромат жареных каштанов, и посиделки у очага на кухне… баоцзы и мантоу в городках по соседству, жертвоприношения в храмах, Дни молодого вина, первые груши, созревающие в садах… хурма, фонарями усеивающая обнажившиеся ветви… голубое небо Цинхэ, первый снег и сугробы, замерзшие водопады и лед с застывшими среди водорослей лягушками… оттепели и морозы, жаркие летние ночи и теплая вода лесных озер… россыпь ягод среди густой травы… красная луна, встающая над горами… Три года… Хуайсан, сяоди… Его смелый мальчик, он поступил как должно… Не Минцзюэ видел шрамы, они почти сошли, а скоро исчезнут совсем, но он видел раны почти сразу после, едва закрывшимися. Он все-таки воин… такие раны... Хуайсан был прав, он не зря провел ритуал, и тот сработал без обмана, и им повезло, но… На этом они остановятся. Не Минцзюэ больше не допустит… ни за что! С каждым разом тьма требует все больше. Если бы можно было… Не Минцзюэ бы сделал что угодно, отдал бы жизнь, ци, кровь по капле, кожу и сердце, печень и души, лишь бы обратить все вспять, лишь бы вернуть ему… но здесь он бессилен. Он не может вернуть брату то, что тот ему отдал, щедро, бездумно, охотно, не может – впервые в жизни! – исправить то, что тот натворил. Защитить, помочь… спасти. Отец говорил – взрослеешь не тогда, когда обретаешь силу, а когда впервые осознаешь бессилие. Кажется, наконец он его понял. Проклятые Вэни! Он снова глотнул вина, но даже не почувствовал вкуса. Ветер шумел в ветвях, и качались над ними звезды, яркие, холодные… Три года. Ладно. Что толку рыдать над деревом, ставшим лодкой. Можно считать, что все обошлось. Такое больше не повторится. Он добился от Хуайсана обещания, а тот не нарушит прямого приказа. Он все же Не. Что бы ни случилось, он не преступит слова брата. Этому он его научил.* * *
Едва выйдя за линию часовых, Хуайсан плюхнулся на землю. В корзине жалобно зазвенели сосуды, но ему было плевать. Он был зол, очень зол – с той самой минуты, когда дагэ… Будь он сейчас в Цинхэ, или Гусу, да где угодно – ушел бы подальше в горы, чтобы никого не видеть, не слышать, чтобы никто… Но здесь ставка брата, передний край, и, говорят, даже в паре ли от лагеря одному уже небезопасно. И брат наверняка приказал глаз с него не спускать, знает он его… Так что лучше не искушать ни судьбу, ни часовых… ни Не Минцзюэ. Гуй с ними. Пусть следят издалека, лишь бы на глаза не лезли. По чести говоря, злиться следовало лишь на себя. Как обычно. Хуайсан сорвал печать с сосуда и сделал глоток – дрянь! Ни вкуса, ни запаха, и даже горло не дерет, только горчит. Впрочем, откуда здесь… – но упрямо глотнул еще и еще. Идиот! Кой демон тянул его за язык? Что на него нашло? Как, КАК можно было так проболтаться? Словно мальчишка, тупой крестьянин, баранья голова, сам, собственными руками… как трехлетний ребенок! Три года?.. Меньше, два и десять лун, кажется. Надо запомнить. Дагэ все же иногда… Надо было отпереться сразу. Он никогда не лгал брату в лицо, но… когда-то, видимо, приходится начинать. Рано или поздно. Идиот! Надо было солгать. Он бы сумел, да и доказать ничего нельзя, мало ли что ему показалось, точно знает только тот, кто взывал… Дагэ бы поверил ему. Поверил же он в три года. Хуайсан вздохнул и отхлебнул снова. Не Минцзюэ – один из сильнейших заклинателей поколения, великий воин, опытный стратег, мудрый глава, но иногда… Хуайсан фыркнул – прямо в сосуд. Он же изучал ритуал – и у него-то было куда больше свитков. И больше времени. Чудо, что он поверил! Хуайсану повезло, дико, невероятно повезло. Хоть в этом. Впрочем, откуда ему… только тот, кто платит, может знать точно. Тот, кто возвращается из-за грани, не помнит ничего… или почти ничего. Да и какая разница? Три года, пять лет… Какое это имеет значение? Даже знай он заранее… Два года, три, пять – какая разница? Он отдал бы и пятнадцать, и пятьдесят, и все, что у него есть и было, все отведенные ему судьбой и богами годы, в этой жизни, и всех последующих. Он бы… Да если потребовалось бы – он вспорол бы себе и грудь, и живот, заживо вынул бы сердце, печень, ядро, все, что имеет, – лишь бы Минцзюэ был жив, лишь бы… Он готов был его убить. Гуев болван! Идиот проклятый! Ты подумал – каково будет мне? Задумался хоть на миг? А сам он – подумал? Как он будет без него, как будут без него они все? Каково было Хуайсану в том шатре? Ни одного из них смерть не страшит, они – дети Не, а Не не боятся смерти, они с детства обручены с нею… невольники чести, любовники ярости. Они оба прекрасно знают, с раннего детства – есть под луною вещи куда страшнее смерти. Каково будет мне? А каково будет мне? Мне, нам, клану, ордену, Цинхэ? Плевать на Вэней и Поднебесную, плевать на эту войну, хотя что они будут делать без Не Минцзюэ – интересный вопрос. Посмотрел бы он на них! Конечно, есть еще Сичэнь… но в стратегии и тактике, не говоря уж про опыт военных действий, ему с дагэ не равняться. Да и гуй бы с ними, с этими Вэнями, с их войсками, с Вэнь Сюем и Вэнь Чао, и даже с самим Вэнь Жоханем. Все они заслуживают смерти, но дело сейчас не в них. Поднебесная, может быть, и обойдется без главы Не, а вот Цинхэ Не – нет. А он, Хуайсан… Он с силой ударил по земле и с удивлением уставился на брызнувшие в стороны осколки. Теперь, когда все закончилось, он вообще не был уверен, что ему не приснилось, не привиделось в бреду. Правда, шрамы с запястий еще не сошли… лежали едва заметными нитками, два на левом, два на правом… Не зная, и не поймешь, но он-то знал. Он ведь до последнего не был уверен… Происходившее в те часы он помнил кусками... словно вдруг оказался в бурном потоке, летящем с горы. Воспоминания разбивались на части, дробились, словно отражения в неспокойной воде. Он не помнил, как это началось и случилось, где он был в тот миг и чем был занят. Лучше всего запомнился сам ритуал, а до него – ужас, леденящий, невыносимый ужас, обрушившийся на него, как падает в Юньмэне ночь или дождь в период летних ливней – разом, внезапно, без предупреждения, стеной, накрыв все вокруг, и единственную внятную мысль, даже не мысль – непреодолимое, всеобъемлющее, невыносимое желание – оказаться рядом с братом, немедленно, сразу, сейчас. И меч у горла советника Бугоу – меч, не сабля! Вот бы дагэ взбесился! – и его глаза над узким клинком, отражающим свет светильников. Где он взял меч, когда? Где была его сабля? Как он вообще решился – угрожать старшему, советнику, старейшине, что-то от него требовать? Кажется, он успел еще подумать – повезло. Старейшина Бугоу всегда его терпеть не мог – и Хуайсан отвечал ему взаимностью, – считая слабаком и неженкой, позором ордена, пятном на репутации клана и божьей карой. Кажется, он еще успел тогда порадоваться, что застал именно его – с Не Ишанем, скажем, ему пришлось бы труднее. А советник Бугоу лишь скривил презрительно губы, а потом посмотрел в глаза и вдруг сказал ровным голосом: «Опустите меч. Я помогу вам. Идемте. Я доставлю вас к главе. Никто вам не помешает. Кто встанет на пути сына клана, следующего зову долга?» Он не ожидал столь легкой победы, но тот действительно сделал все, что нужно, а напоследок, уже в ставке, вдруг окинул Хуайсана странным, словно бы удивленным взглядом и поклонился – медленно, почтительно, низко, и на лице его было торжество и… уважение? Потом, кажется, был шатер, и лицо Не Минцзюэ – бледное, застывшее, утратившее жизнь и краски, словно ставшее отражением тех, каменных лиц, что… и движение ци брата, едва ощутимое под пальцами… и лица целителей… и глаза Сичэня, почему-то совсем не удивившегося присутствию Хуайсана… Потом был просвет – Сичэнь у ложа брата, пальцы, замершие у его груди… и как он переглянулся с целителями – и виновато покосился на Хуайсана, и закусил губу. Тогда он понял – пора. Как он отделался от них, как сумел ускользнуть? Как нашел место? Почему никто не пошел за ним? Как вообще ему удалось миновать линию часовых? Он помнил ровную площадку посреди… леса? Скалы, стеной стоящие в отдалении… а может, ему лишь казалось. Небо было черным, то ли от туч, то ли еще от чего, он не смотрел в небо. Может быть, в нем были звезды, но внизу было темно, и тьма все сгущалась… но у него, кажется, был с собой фонарь… или он зажег талисман? Но каменистую землю под ногами он видел ясно… и помнил, как ложилась на нее его кровь, образуя печати – одну за другой. И блеск ножа у запястья, мимолетный холод стали, мгновенно сменившийся теплом… И замкнутое построение – жуткое и прекрасное в своей четкости и завершенности. И как выпевал слова, одно за другим бросая их в ночь, как погребальные дары в огонь: Хуайсан из клана Не, что в Цинхэ… пришел по праву крови и праву рода… второй после первого… воззвать и предложить… как было обещано… дай то, за чем я пришел, – и возьми плату. Удивительное дело! Читая рассыпающийся в руках свиток, по черте разбирая незнакомые иероглифы – тайно, скрытно, вздрагивая от резких звуков и далеких голосов, – он порой замирал в ужасе и тоске, спрашивая себя – способен ли он, сумеет ли? Темноты он не боялся давно, но боли… Особенно если все нужно сделать самому… И слова… сумеет ли он запомнить, не перепутать, сказать как надо? Сумеет ли он вообще, если придется, провести ритуал и ничего не испортить? Все оказалось совсем не сложно – и совсем не так страшно, как в описании. И даже почти не больно. Пять надрезов – по одному на каждую сторону света, два на каждом запястье, и один – против сердца, чтобы замкнуть круг, – получились сразу, и немедля вскипели кровью, и она текла, послушно образуя печати – ровные, правильные, безупречные… Да он кистью выводил порою хуже! Больше всего он боялся, что что-то напутает в рисунках или словах, или рука дрогнет, исказив печать, а особенно – что стремление его будет сочтено недостаточно бескорыстным. Он готов был умереть за брата, искренне готов, но что, если окажется, что им движет лишь страх? Страх остаться одному, страх потерять брата, а вовсе не желание… и ритуал не подействует, и Не Минцзюэ… Но руки не дрожали, и когда он замкнул контур, и, набрав крови в ладони, как в чашу, протянул их в ночь и заговорил, внутри, у даньтяня, вдруг разгорелось жгучее, едкое тепло, огненными змеями расползающееся по телу, все горячее, вся жарче… а печати, словно в ответ, налились светом, и свет пробежал по связывающим их линиям, соединяя друг с другом – и с Хуайсаном, и, сидя в центре пылающего круга, с ладонями, наполненными кровью, он ощутил, не слухом, не зрением – кожей, костями, всем телом, всеми душами, как пробуждается под ним… и над ним… и вокруг него… и в нем самом… что-то дикое, темное, огромное… неназываемое. Он думал, будет страшно, но не испытал ни ужаса, ни холода, ни сопротивления, непременных спутников ритуалов подобной силы, – лишь восторг, огромный, всеобъемлющий, невозможный восторг, невыносимый до боли. Ни один ритуал не давался ему столь малой кровью. Словно кто-то стоял за его плечом и водил его рукой, как в детстве делал порой отец… а до него, кажется, матушка. Что же до крови – он потерял немало, но не ощущал ни дурноты, ни слабости, и пришел в себя удивительно быстро. Даже Сичэнь ничего не заметил! И дагэ не заметил бы тоже – если бы он не проболтался, как последний дурак! А он-то еще надеялся, брат оценит. Когда тот, услышав про два года и десять лун, кивнул… Хуайсану на миг показалось, в его взгляде… Он даже обрадовался. В конце концов, он впервые поступил правильно и достойно, впервые сделал что-то по-настоящему нужное, важное, приятное предкам, и брат понял и не рассердился, и, может быть, теперь начнет относиться к нему, как к взрослому, и наконец отдаст ему остальные свитки, и он их изучит, и... теперь, когда нет смысла скрывать… Ему же нужно знать! Тем более – это его ритуал, его наследие, его техника. Это принадлежит ему! По праву крови, по праву старшинства! Размечтался, глупец. Не Минцзюэ неисправим. Даже сейчас, даже на войне, даже превратившись в командующего войсками Низвержения солнца, даже вернувшись с последнего рубежа – возвращенный с последнего рубежа! возвращенный им, Хуайсаном! – с ним он не изменился. И не изменится, похоже, никогда. Что он ни соверши, как ни старайся. А ведь должен бы понимать! Сам же читал о ритуале! Ему, Хуайсану, не дал, а сам читал! И стать ему стражем брата своего… Возможно, это тоже его вина. Может быть, не сорвись он, не устрой истерику… Что ему стоило сдержаться? Будто не знает – на Не Минцзюэ нельзя кричать, никогда, ни за что. Он воспринимает крик как угрозу – или как слабость, недостойную, детскую слабость, и тут же начинает обращаться с тобой как с испуганным ребенком. Глупо вышло… и свитков теперь, конечно, не видать. Хуайсан отхлебнул еще и с удивлением обнаружил, что сосуд опустел. Хорошо хоть ума хватило не выложить всей правды. Он из-за трех-то лет… Впервые в жизни Хуайсан солгал брату в лицо – и не раскаивался. Видимо, рано или поздно приходит миг, когда ты должен это сделать – для блага того, кому лжешь. Снять с его плеч лишнюю тяжесть, чтобы нести самому. Может быть, именно сделав это, и становишься взрослым. В Цинхэ Не, да и по всем великим орденам вряд ли сыщется воин хуже него, но даже он знает: способный сражаться – сражается, дело остальных – избавить его от тревог, чтобы душа воина была спокойна за тех, кто дорог его сердцу, и ничто не смущало его разум в битве. Он сделал, что был должен, и был благодарен и богам, и предкам. Им повезло. Страшно подумать, что могло бы случиться, если… Пять лет – смешной срок за жизнь брата. Что бы они все делали, случись ему… Предки мудры, и какое счастье, что, несмотря ни на что, он знал ритуал. Им повезло. Жаль лишь, он у дагэ один. Рожденный стражем брата… При всей сыновней почтительности… отец проявил преступную небрежность. При характере дагэ... Но он сделает, что сможет. Столько раз, сколько потребуется. Теперь все пройдет легче, и он будет осторожен, очень осторожен. Он постарается… жаль, у него нет остальных свитков. Но он справится. Он же Не. Все, что у него есть, – принадлежит брату. Пока он жив, он не позволит дагэ… И тому не нужно знать. Это правильно, это завет. Единственный завет, который он готов исполнять бездумно и радостно, благословляя богов и предков. Сколько ему ни осталось – он все отдаст брату. Как завещали предки. Как решил он сам. Пока он жив, дагэ не умрет. Брат не потребовал клятвы, но если потребует – он даст и клятву. Все как пожелает дагэ. Есть приказания, которых не исполняют. Есть клятвы, исполнение которых хуже предательства. Ради дагэ… Хуайсан запрокинул голову и вытряхнул в рот последние капли. Звезды улыбались ему с небес и он улыбнулся в ответ. И никто, кроме луны и звезд, не видел в тот миг его лица.
