Сигареты по утрам

На крыше было тихо. Утро было слишком ранним, чтобы встало солнце или даже Нил. Небо было тёмным, но без облаков, а автостоянка была забита автомобилями, которыми редко пользовались жители Лисьей башни. Сигарета в руке Эндрю была единственным, что удерживало его от уноса в небо, от слияния с облаками, куда бы они ни исчезли. Это было уместно, подумал он, сидя в одиночестве на этой крыше, дрожа от холода, которого он не чувствовал, дрожа от эмоций, которых он не мог чувствовать, и глядя на безмолвное небо, на мир, окружающий его — гораздо более тихий, чем воспоминания и мысли, которые кричали как коршуны вокруг его головы. Это был просто сон, — он услышал в своей голове, почувствовал, как рука кого-то, кому он когда-то доверял, гладила его волосы, что должно было быть успокаивающим. В то время как кровь окрашивала простыни под тем местом, где он лежал. Но на этот раз это был всего лишь сон. «Просто дурацкое воспоминание», — сказал спокойный голос Би в его голове, слегка прорвавшись сквозь туман, прежде чем исчезнуть, как дым от его сигареты или облака, которые ещё вчера заполняли небо. Он не знал, который сейчас час, он не совсем осознавал, где находится, но знал, что был наверху, и это единственное, что удерживало его в теле. Дым снова и снова наполнял его лёгкие, вызывая тошноту и ещё большее головокружение, но он заставлял его чувствовать что-то, поэтому он просто продолжал курить. Он не знал, как долго он был здесь, смутно помнил, как проснулся, полный ужаса, и молча вышел из общежития — хорошо отработанная привычка пробираться в подвал, чтобы постирать простыни, хорошо отработанная привычка прокрадываться в ванную, просто чтобы показать, сколько боли он испытывает снаружи, а не только внутри. Единственным, кто слегка пошевелился, был единственный другой чутко спящий — Нил слегка перевернулся, но в конечном итоге Эндрю смог выскользнуть незамеченным. Маленькая, эгоистичная часть его хотела, чтобы Нил проснулся. Маленькая, детская часть его желала, чтобы Нил проснулся и обнял его так, как никто никогда не делал. Он столкнул эти части себя вниз и продолжал смотреть в никуда. Он устал, но сон не помогал, сон никогда не помогал в такие дни. Спустя несколько минут или несколько часов, определённо спустя много сигарет небо начало светлеть, ослепительно оранжевое, на которое было почти больно смотреть. В безупречное время, как всегда, дверь на крышу открылась за ним. Эндрю знал, кто это был, он знал, что только один человек когда-либо поднимался на крышу, как он. Но он всё равно повернулся, не в силах помешать своему телу следовать странной гравитации, которая, казалось, исходила от нападающего с тех пор, как он впервые ворвался в жизнь Лис, в жизнь Эндрю. Даже сквозь туман от него захватывало дух. Мозг Эндрю, наконец, остановился, когда он осознал своё… ничего. Оранжевый цвет восхода солнца отражался в его волосах, его глаза каким-то неземным светом светились, холодные как лёд, но всё же такие чертовски тёплые, когда он слегка улыбнулся ему. Это была его улыбка для Эндрю, как Эндрю не хотел её называть. Только слегка приподнятые губы, но видна ямочка на правой стороне лица, о которой знал только Эндрю. Об этом не знали даже драгоценные Лисы Нила. Даже сквозь туман всего и ничего, чего Эндрю не мог почувствовать, он чувствовал тепло в груди и затылке, которое он мог определить только как ненависть. Любое другое слово было бы слишком, это было бы причиной покинуть крышу мгновенным способом, вместо того, чтобы использовать лестницу. Нил не стал долго засматриваться, казалось, он увидел Эндрю и каким-то образом определил, где находились его мысли и как у него дела, по такой простой вещи, как взгляд на него. Голос Би снова прошептал в его голове: «Это нормально, позволять себе быть открытым, Эндрю, иногда открытость не повредит». Он оттолкнул голос, словно ветер, убравший волосы с его лица, и снова сосредоточился на нападающем, идущем к нему. Нил не подходил слишком близко, не входил в его пространство, и это само по себе вызывало чувство ненависти, ставшее ещё сильнее внутри него. Ему хотелось отвлечься, снова посмотреть на безоблачное небо и подняться вверх, пока он бы не чувствовал только страх смотреть вниз, но тут что-то тяжелое опустилось ему на плечи, и он снова вырвался из своих мыслей. Ярко, — было первое, что он подумал, когда увидел, что на него упало. Нил был вторым. Оба были смущающими и бессмысленными, но он внезапно окунулся в запах геля для душа Нила и одеяла, которое Эндрю всегда утверждал, что ненавидит, но заворачивал в него их обоих, когда они вместе смотрели фильмы. Дурацкое одеяло, которое Ники купил Нилу в шутку, мерч ярко-оранжевой Лисы из мягчайшей ткани. Эндрю не мог не зарыться в него пальцами, окурок его сигареты упал на землю, он апатично дымился вокруг фильтра, который был таким же пустым как и Эндрю. Ему пришлось удержаться от того, чтобы не зарыться лицом в ткань, какое-то ощущение себя всё ещё просачивалось сквозь туман и видение Нила, сияющего в восходе солнца. Нил смотрел на него мягким взглядом, но с напряжённым телом, готовым уйти, если понадобится. При этой мысли сердцебиение Эндрю участилось. Он не хотел, чтобы он уходил. Эта мысль повергла его в ступор на секунду. Это был плохой день. День, когда он заперся в своей комнате, день, когда никто не мог прикоснуться к нему или заговорить с ним из-за страха насилия или тихой панической атаки, которую, казалось, никто никогда не замечал. Но нет, впервые в жизни Эндрю действительно искренне не хотел оставаться один, он хотел, чтобы остался Нил и только Нил. Почти непреднамеренно его рука резко потянулась к Нилу, наркоман неуверенно посмотрел на неё, прежде чем протянуть свою руку, так медленно, без прикосновения, ожидая, пока Эндрю сократит расстояние. Всегда осторожный, никогда не торопящийся, от этого Эндрю тошнило. Он стиснул зубы и грубо схватил нападающего за руку, потянув его на шаг к себе, прежде чем он рухнул на землю, увлекая за собой своего глупого кролика. Нил, конечно, пошёл добровольно. Это чувство ненависти росло в его груди, пока не начало гореть, и Эндрю не мог решить, хочет ли он отстраниться или быть невозможно ближе. Хуже всего было то, что он знал, каким бы ни был его выбор, Нил позволит ему, не будет жаловаться или обижаться, если Эндрю просто встанет и уйдёт прямо сейчас. Не станет заваливать его глупыми вопросами или тянуться к нему и пытаться тащить его обратно. Он просто… примет это. И это, сказал себе Эндрю, было причиной, по которой он решил двигаться в противоположном направлении. Его голова приземлилась на плечо Нила. Это не обязательно было плохо. Мягкий звук удивления Нила, а затем тихий вздох удовлетворения не были плохими. Ничто из этого не было плохим, и это было более ужасающим, чем падение с восьмого этажа, на котором они находились. Но этого всё равно было недостаточно. Кроме того, что его рука держала Нила, а голова лежала на его плече, другого контакта не было. Нил был слишком осторожен, слишком задумчив, чтобы просто опереться на Эндрю. Он почувствовал, как крик вырвался из его груди, прежде чем он позволил себе его. Очевидно, его самообладание было полностью изношено. Что-то, что Нил, казалось, делал с ним с тревожно возрастающей частотой. Нил напрягся от шума, и ещё больше, когда Эндрю схватил обе его руки и притянул их к себе за спину, они свободно висели там, пока Эндрю не устал от этого и, наконец, не сумел использовать свой голос. — Да, — вырвалось у него, как молитва, как слово, которое он не мог бы сказать, не сказал бы, никогда не запятнал бы это, чем бы оно ни было. Реакция была мгновенной, руки Нила тут же удобно обвились вокруг него, слегка притянув к себе, подняв так, как никто никогда не делал. Держа зазубренные части его тела и вместо того, чтобы пытаться собрать их вместе или изменить, он просто не давал им упасть на землю. Эндрю неуверенно пошевелил своими руками, передвигая своё тело, чтобы лучше приспособиться, пока не почувствовал, как Нил кивнул, поправляя волосы Эндрю, где его нос успел зарыться в них, и обхватил его. Тихий голос в затылке сказал ему, что это называется объятиями. Смехотворная идея, учитывая, кем они были, и тем не менее, это было именно то, что они делали. Он закрыл глаза и позволил себе уплыть, впервые за это утро, не в воспоминаниях, не в страхе или небытии, а вместо этого в звуках сердцебиения Нила, напротив которого остановилась его голова. В ощущении, как грудь Нила вздымается с каждым вздохом. В его запахе и мягком мычании, которое он издавал, когда они устраивались поудобнее. Он позволил себе потеряться в Ниле, впервые в жизни он позволил кому-то поддержать себя, и впервые в жизни мысль о том, что его могут удерживать, не пугала его так сильно. Он закрыл глаза и просто сдерживал это чувство, пока мог. Впервые в жизни он почувствовал, что летит, но на этот раз он не боялся падения. Солнце было не очень высоко в небе, но оранжевое сияние, наконец, рассеялось к тому времени, когда Эндрю позволил себе вернуться в реальный мир. Когда он медленно отстранился, глаза Нила распахнулись, и он выглядел так, будто тоже возвращается обратно на землю. Какое-то время они смотрели друг на друга, Нил искал что- то, чего Эндрю никогда не мог увидеть, глядя в зеркало, а Эндрю просто смотрел в голубые льдины. Вскоре улыбка Нила осветила его лицо, ярче, чем когда-либо мог быть восход солнца, и Эндрю оттолкнул его лицо. Он и так уже слишком сильно переживал из-за того, как чертовски рано ещё было. Он почувствовал тихий вздох смеха на своей руке, прежде чем Нил полностью отстранился и встал. Эндрю был достаточно мужествен, чтобы признать, что эта потеря заставила Эндрю чувствовать себя холоднее, чем за всё утро. Он протянул руку и схватил эту покрытую шрамом ладонь, не думая, не видя по-настоящему, и Нил, благослови его, притворился, что не заметил, просто слегка потянув Эндрю вверх и поведя его вниз по лестнице. Только позже, когда Эндрю выпил горячий шоколад и съел кусочек тоста, и они смотрели какое-то ужасное телешоу, до которого никому из них не было дела, Эндрю понял, что Нил не ходил на пробежку тем утром. Нет, Нил проснулся, пришёл, нашёл его и вместо этого втянул обратно в его тело. И если Эндрю пошевелится, чтобы прислониться к Нилу на диване, пока все остальные не начнут просыпаться, что ж, это никого не касается, верно?