Alas

      Во дворе школы раздаются нескончаемые крики и хохот учеников, рассыпавшихся по всему зелёному газону неспокойным пестрым океаном — шумным и надоедливым. Бокуто с Акааши прячутся в тени огромного раскидистого дуба, решив провести тут большую перемену на свежем воздухе, так как в классе сейчас царит неимоверная духота, в которой можно свариться заживо и не заметить этого, а в коридорах слишком много людей даже для того, чтобы просто постоять у окна. Дерево, которое они выбрали, находится в самом углу двора, так что отсюда открывается вид на всю территорию. Да и особо никто не задевает длиннющие ноги Бокуто, который развалился на земле во весь рост, устроив раскалывающуюся с утра голову на коленках Акааши. Кейджи, вытянув ноги вперёд и скрестив их в лодыжках, подпирает спиной дерево и отчаянно старается не думать о кишащих там насекомых, смотрит на веселящихся младшеклассников, которые не упускают ни единой возможности вдоволь навеселиться и размять косточки во время перерыва, и пальцами массирует чужую голову, зарываясь в копну выбеленных жестких волос. Глаза Бокуто умиротворённо прикрыты, а кончики губ слегка приподняты: на улице в разы прохладнее и свежее, несмотря на палящее солнце. В плечо, правда, ему упирается какой-то мелкий камушек, но сил, чтобы убрать его, нет, потому Котаро лежит, весь разнеженный и едва ли не мурлыкающий, наслаждается уютным копошением в волосах. — Нет, Акааши, как же я буду без тебя? — хмурит он брови, тихо ухая. Сверху понимающе хмыкают. — Я серьезно, Акааши! Я выпускаюсь уже через… месяц. Как же мы будем врознь? Почему ты такой маленький, — ворчит он, сетуя на судьбу с самым суровым выражением лица, пока Кейджи незаметно улыбается, слушая низкий хриплый голос. — Вот если бы ты был старше на год, то выпускались бы сейчас вдвоем! — Бокуто-сан, у вас же болит голова, не кричите, — успокаивает его парень, пальцами прихватывая горячее ухо, подушечками мнет мочку. Следом снова зарывается в волосы, трепля их в хаос хуже прежнего. Бокуто на его коленях урчит, сжимая руки на крепких бедрах. — В универе вы будете не один, с вами поступает Куроо-сан, с ним вы точно не пропадете. Не бойтесь новых друзей. Котаро хмурится. Кейджи попадает в точку каждый раз, когда замечает волнение капитана, вытаскивая все его сомнения наружу. — Я не боюсь ничего, ты же знаешь, — фыркает он в чужие ляжки, переворачивается на другой бок, оказываясь лицом к животу связующего. Он, правда, спрятан под белой рубашкой, но Котаро хулигански тянет ухмылку, когда пальцами цепляет ткань и приподнимает, заглядывая и находя там расслабленный бледный пресс. У Кейджи он, конечно, в разы меньше и совсем не выделяется кубиками, но то, какой он твердый и вполне рельефный, вызывает в Бокуто сущий восторг. Акааши шлепает его по ладони, опуская подол и отворачивая голову, чтобы спрятать румянец. — Мне просто некомфортно идти в незнакомое место. И с людьми знакомиться тоже надо будет. Бро тоже боится их. Ой, то есть, ему не очень нравятся новые компании. Кейджи давит смешок, но не отвечает, прикрывая глаза и ощущая на себе пристальный взгляд друга. Вообще-то парня, но не суть. В их отношениях особо ничего не изменилось после признания зимой и первого поцелуя. Взрослого, жаркого и совершенно точно нежного поцелуя. Акааши не забудет это никогда. — Мне грустно, что мой бро будет скучать по Кенме и наводить из-за этого грусть. Он же будет постоянно со злой миной ходить. «Прямо как вы, Бокуто-сан», отвечает про себя Кейджи, но только вздыхает, трепля светлые волосы. Бокуто хочет сказать что-то еще, как вдруг над ними нависает тень, а легкий ветерок доносит запах цветочных сладких духов. Кейджи первый встречается взглядом с девушкой, прежде чем Котаро поднимается с его колен, оставляя после себя пустоту. Парни вопросительно смотрят на нее, даже не замечая, как одинаково выгибают левую бровь. — Я… — старшеклассница, которая учится в параллельном классе Бокуто, мнется, заправляя длинную прядку каштановых волос за ухо, опускает пышные ресницы, краснеет и жует губы. У Бокуто от ожидания дергается губа, и он уже готов сказать что-то довольно резкое — не потому, что ему хочется обидеть, а потому, что он не умеет общаться с девушками, — как Кейджи перебивает его. — Что-то случилось? Обращает внимание девушки на себя, а Котаро ревниво поджимает губы. Акааши думает, что он ведет себя как ребенок. Но… Бокуто идеален во всем, чтобы позволить себе подобное маленькое ребячество. Ведь только среди друзей он такой вот совень. — Бокуто-сан! — ее голос больно ударяет по ушам, непривычно звонкий для тех, кто привык постоянно находиться в мужской компании и слышать низкие тембры. Но Бокуто кажется, что если бы не Кейджи, он бы мог даже влюбиться в нее. Уж слишком красивая и милая. Маленькая, хрупкая и нежная. Она похожа на летний цветок в этом легком платьице и тонком белом кардигане, который скрывает острые плечи и ключицы. Несомненно, в нее влюблена половина школы. — Мне очень, очень, очень нравится Куроо-сан! Пожалуйста, передайте ему этот клубничный пирог, который я испекла специально для него! Я знаю, что вы с ним лучшие друзья, поэтому прошу вас отдать это ему. Две пары глаз, темно-синие и золотистые, синхронно опускаются, натыкаясь на красный конвертик, в котором виднеется сложенный листок, исписанный красивым почерком, и контейнер с пирогом, который пахнет так восхитительно, что у Котаро голодно урчит живот. Но он усмехается, поднимая голову и заглядывая в светло-карие глаза. Девочка очень красивая, а еще он знает, что она отличница, что рисует и танцует, любит готовить и вышивать. Куроо нравятся такие изящные, хозяйственные и длинноволосые девушки, от которых пахнет сладко и легко. Их бы то и дело на руках носить, водить на свидания, целовать на набережной, держать за тонкие руки и прятать в своих свитерах. Да вот только… Кейджи не успевает его ткнуть в бок, Бокуто говорит: — Так уж вышло, что Куроо никогда не сможет полюбить чью-то дочь, ведь он любит одного волейболиста больше, чем саму игру — он поклялся быть его мужем перед алтарём. Кейджи видит, как темнеет радужка карих глаз, как пропадает улыбка на красивом лице, как она неловко отступает, понимающе кивая. Уходит, вытирая щеки и опуская плечи. — Зачем вы так, Бокуто-сан? — вздыхает Кейджи, поднимаясь с насиженного места и поправляя штаны. — Можно было и мягче. Котаро фыркает, ловя Акааши за ладонь и притягивая к себе, целует в шею, осторожно прикусывая кожу, слышит сдавленный выдох. — Ты думаешь, за столько лет я не научился видеть тех, кто по-настоящему влюблен в Куроо, а не в его статус капитана, перспективы, внешность и деньги? Она милая и заслуживает большего, но от Куроо ей нужно то же, что и всем остальным. Даже если она в его вкусе. Акааши, отстраняясь и оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не заметил этот жест, торопится в школу. — Она определенно в его вкусе, — кивает согласно, — но никто не знает, что Куроо-сан по-настоящему любит… Хватать сильными пальцами упругие бедра связующего, который ударяется спиной и затылком о стену в кладовке Нэкомы. Кенма роняет задушенный стон и прикусывает ребро ладони, второй рукой отчаянно цепляясь за плечи Куроо, который с низким рыком кусает его куда-то в скат шеи, толкаясь между ягодицами через шорты. Куроо нравятся смешные и задорные девушки, но никто никогда не узнает, что он, на самом деле, предпочитает быть жестким, резким и грубым, широкими мокрыми движениями горячего языка проходясь по кадыку своего лучшего друга. Что он обожает оставлять на его шее засосы и следы от своих зубов, наслаждаясь сладкими хриплыми стонами парня, который матерится сквозь сжатые зубы и больно оттягивает ему волосы, царапая клычками подбородок. Что Куроо сводит крышу от запаха разгоряченного тренировкой тела Кенмы, которого он облизывает везде, куда может дотянуться, прижимая к стене в тесной кладовке, пока никто их не видит и не слышит. Что Куроо любит хриплые мужские стоны, от которых волосы на загривке встают дыбом. Куроо сдерживается, чтобы не разорвать одежду Козуме в клочья, потому отодвигает мешающуюся ткань в сторону, придерживая ее пальцем, прижимается твердым членом к сжимающейся дырочке. Он затравленно гоняет воздух по организму, чтобы банально не задохнуться, он не видит, как Кенма закатывает глаза от возбуждения, но зато чувствует, как сильно он его хочет. Но они не дома, Кенма не подготовлен, у них нет смазки и презервативов, и Куроо, находя чужие губы, ловит их в кусачий поцелуй, приникает истекающей смазкой головкой ко входу, толкается чисто для того, чтобы встрепенуть Кенму, который выгибается в пояснице и знакомо открывает рот, чтобы капитан скользнул внутрь языком. Поцелуй мокрый, небрежный, некрасивый, без толики нежности, но именно такой, какой любят и Куроо, и Кенма. — Я сейчас умру, Тецу, — сипит Кенма с чужим языком во рту, и Куроо толкается, раздвигая ягодицы, умещаясь между ними и марая нежную кожу смазкой. Кенма хнычет, желая подавиться длинным языком и членом одновременно. Ему слишком мало. — Куро. Куро. Куро. Куроо думает, что Кенма такой активный только во время секса или, если он выпрашивает у него новую игру, залезая под одеяло и припуская домашние шорты. Ведь Кенма в обычной жизни даже дышать ленится, не то что такие энергозатратные дела делать. А еще он активный, когда в нем переполняется чаша любви к Куроо, и он лезет к нему обниматься, оставляя нинтендо. В такие моменты Тецуро победно хмыкает в сторону приставки, как бы говоря: «Видел, да, я тебя уделал, киса любит меня больше, чем тебя». — Прости, я, — капитан с влажным чмоком вытаскивает свой язык, который буквально засосали, ворочает им тяжело и двигает бедрами, — я тоже сейчас умру. Кенма еще даже успевает что-то пьяно хихикнуть, цепляясь лапками за широкую спину и сминая в пальцах футболку, пока Куро трется у него между ягодицами. Связующий хочет опустить руку на свой член, но Куроо, кусая его за мочку, хрипит: — Нет, не кончай пока что. Кенма от подобного округляет глаза и уже собирается качать права, как его затыкают поцелуем, принимаясь куда-то перемещать и двигать. Куроо пользуется им, как куклой, не обращая внимания на далеко не легкий вес, абсолютно нормальный для телосложения Козуме, который любит валяться по вечерам на капитане, придавливая собой к матрасу. — Что ты делаешь? — Кенма в темноте ударяется обо что-то макушкой, ойкает и обиженно дует губы, потирая пострадавшее место, пока Куроо, развернув его к себе спиной, тесно прижимается. — Куро. — Сейчас, сейчас, — он тяжело дышит, и Кенма чувствует, как трясутся большие руки, пока на нем задирают футболку, поднося ко рту. — Давай, прикуси, — Куро целует влажный затылок, когда друг послушно кусает ткань. Приспустив с него шорты с бельем, шепчет: — Сдвинь ноги. Почувствовав скользнувший между ляжками твердый член, Кенма содрогается и покрывается мурашками, особенно из-за трения под мошонкой. Член Куроо довольно крупный и длинный, так что Кенма, смущаясь, двигает задницей, чувствуя всю длину и то, как приятно и плотно он прилегает к его собственному. Боже, он как будто на ветке сидит, раскачиваясь и сгорая от жара внизу. Куроо сразу берет быстрый темп, и по кладовке разносятся глухие шлепки влажной кожи, робкий всхлип Кенмы, когда Тецу обхватывает и себя, и его в одну ладонь, яйцами прижимаясь к бедрам, трет поочередно головки, скользя в щелки. Кенма, безрезультатно махая руками в пустоте, заводит их назад, хватаясь за талию капитана, у которого едет крыша, и он кусает плечико, оставляя на нем зубастый след. — Мне очень мало, — признается Куроо, отчаянно желая войти внутрь и разнести кровать в клочья, просто чтобы доказать, что очень сильно хочет Кенму. До скрежета в зубах, которые он готов в порошок стереть, если потребуется. — Кенма. Кенма откидывает голову ему на плечо и кончает, маленьким комочком сжимаясь на чужой плоти, которая из-за смазки легко скользит между бедрами. Куроо, цепляясь за тонкую талию Кенмы и жмурясь от звездочек перед глазами, роняет стон-рык и кончает, замедляясь. Сил в руках и ногах не остается, так что Кенма отдает свое тело в полноправное владение Куроо, которому тоже хочется завалиться и заснуть. Но он только лениво скользит, головкой марает вход, даже пытается толкнуться и тихо усмехается, когда Кенма пытается расслабиться еще сильнее. Но нельзя. Они долго возятся в этом чулане, в котором пахнет порошками и чистящими средствами, от чего Кенма чихает, в следующую секунду получая поцелуй в макушку с тихим «котенок». Выбираются оттуда с невозмутимым видом, уже в туалете проверяя форму на наличие странных следов. Кенма, находя на себе следы зубов, бьет Куро по спине, пока тот смеется и брызгается водой, а потом заталкивает в кабинку, просто чтобы поцеловать. Коснуться трепещущих тонких век, острых скул и подбородка, горячих щек и самых нежных губ. Они обветренные, если честно, и искусаны, но для Куро они самые нежные и мягкие. Куроо нравятся миниатюрные, длинноволосые девушки, которые умеют готовить и могут болтать обо всем на свете. Но Куроо любит Кенму, который умеет жарить только яичницу и готовить вкусный кофе. У него нет длинных волос, но их можно собрать в крошечный пучок на затылке, заправить за ушко или зарыться в них пальцами. У Кенмы нет груди, но у него плоский тренированный живот с сильными ногами, небольшими округлыми ягодицами, которые так правильно умещаются в ладонях Куроо. Кенма не обладает женственными чертами лица, они, наоборот, по-мальчишески резкие и угловатые, грубые по своей природе. А еще он не умеет звонко смеяться, однако именно его смех Куроо мог бы назвать звоном зимних колокольчиков, которые ему нравится слушать. Кенма не пахнет духами и не красится, но от него пахнет обычным шампунем, домом и чем-то еще таким, каким Куроо может определить его среди всей толпы. А еще он шебутной, когда хочет спать или вредничает во время простуды, укутываясь в кокон из одеяла и не желая вылезать из него. И Кенма никогда не наденет свадебное платье, но зато Куроо украдет своего мальчика в ночь его дня рождения, чтобы устроить побег в другую страну, где прямо в пижаме он сделает предложение и распишет их в загсе. А потом глубокое горловое, держа худые бедра до синяков, пока Кенма будет дергать его за волосы и нервно улыбаться посетителям бара, зарабатывая им деньги на обратный билет домой и первых зрителей своего будущего канала. Ведь когда-то давно, когда они еще оба бегали под одним столом и были одного роста, Куроо обещал, что будет его мужем перед алтарем.