прописные истины

      После того кошмарного дня Блиц все-таки просыпается, живой и даже заботливо укрытый пледом. Трет глаза, мучается от головной боли, не хочет никуда идти — но кто-то должен платить по счетам. Он встает.       Он просыпается на следующий день, и через день тоже просыпается. Каждый раз поднимается с дивана, работает, принимает заказы на убийства, шутит шутки, несмотря на такие взгляды со стороны Мокси и Милли, от которых хочется вместо убийства жертвы прострелить себе оба глаза и больше никогда ничего не увидеть. Он знал, что они всё прекрасно видели; они знали, что он знал; но почему-то никто ничего не предпринимал. Мокси не спрашивал, Милли не успокаивала, шутки в этом месте никого не спасали, Луна пропадала почти каждую ночь — и неделя за неделей тянулись премерзотнейше. Блиц с большим удовольствием шел на такие риски, на которые раньше не мог решиться — всё стало длинной мерзкой кровавой игрой, в которой можно было подумать только о выживании. А не о чувствах. И это пугало. И это доводило до слез. И это заставляло задыхаться от ужаса, лежа лицом в потолок. Это имело над ним большую власть, чем все демоны ада вместе взятые.       Черт бы побрал всё это шоу, Асмодея и прочих придурков, они все равно не самое худшее, что произошло с ним за жизнь. Физзаролли — да, мразь, мразь жестокая, обошелся с ним как с мусором, хотя мог бы и пожалеть, всё-таки не слишком чужие друг другу, верно? Но и это не трагедия. То, что Столас отвернулся, не спас, не закрыл от остальных — хотя мог, — било сильнее всего.       И, заваривая дерьмовый кофе, больше похожий на жижу с комками грязи, Блиц замирал над чашкой, смотрел на льющийся кипяток, закручивающийся в кружке в замысловатый маленький водоворот, и думал: а что, если бы Столас запротестовал, остановил этот праздник позора посреди зала, не испугался бы смеха тех, кого он даже не знает, если бы Столас не был таким трусливым — может, всё было бы намного лучше сейчас, и он не спал бы теперь один уже несколько недель, а? Может? Кофе заваривался, растворялся в кипятке, а Блиц не мог сдвинуться с места, и веки становились чудовищно тяжелыми, глаза можно было держать только еле-еле приоткрытыми; везло, когда не скапливались слезы обиды.       Он не мог требовать большего, ведь изначально понимал, что их отношения — всего-навсего его работа для того, чтобы вести бизнес. Кто-то вкладывает деньги, чтобы развить свое дело, он вот вкладывает свое тело, каждому на этом пути приходится чем-то жертвовать.       Но когда правило на двоих (ничего не значащий перепих) стало невыносимым — Блиц уже перестал воспринимать это как работу, равновесие нарушилось, сложнее стало объяснять и себе, и всем вокруг, что именно происходит. Больное тело тянулось к любви, испуганный разум боялся вновь обжечься, для полного набора не хватало только получать больше знаков внимания от Столаса, у которого пошлый флирт — это чуть ли не половина тех слов, что он говорит в принципе. Периодически помогало побиться головой об стенку, чтобы грустные мысли ушли, оставили, чтобы не было больно в груди от обнимающей сзади фобии остаться одному и больше никогда не найти того, к кому тянуло бы так, как к этому пернатому придурку. Если сделать шаг от него — Блиц точно сдастся и перестанет даже надеяться. Но сделать шаг вперед — равно шагнуть в бездну. «Мы могли бы поговорить, посмотреть кино или, не знаю…» — не договаривай, это очень сильно ранит. Ничего ты не знаешь, ты будешь меня дразнить, ты будешь меня лапать, у тебя надо мной власть, как у всех тех, кто сегодня меня унизил; ты хочешь продолжить то, что они начали?       У Блица крыша съезжала каждый день то в одну сторону, то в другую, он потерял счет времени в убийствах.       Кресло на работе было намного уютнее дивана, и Блиц сидел в нем подолгу даже когда не нужно было разбираться с какими-то бумажками. Смотрел в стену или закрывал глаза, закидывал ноги на стол, рисовал лошадей восковыми мелками — занимал себя всем, что мог придумать до тех пор, когда не стоило бы бежать домой, чтобы проверить, где сегодня ночует Луна. В тот вечер, когда он хотел вернуться домой особенно поздно, к нему с вежливым стуком зашел Мокси, выглядящий немного растеряно.        — Еще один заказ? — со вздохом спросил Блиц, вертя на кончике пальца бабочку. Научился за пару дней разным трюкам. — Я смогу оформить только…        — Нет, сэр, — он осекся. — Блиц, это не по работе.       Он тут же напрягся. Когда к нему обращались по имени — ему было непривычно. Когда это делал Мокси — стоило быть обеспокоенным вдвойне. Это заходило на территорию «личное», самую темную из всех его территорий.        — Только не говори, что Он здесь, — нахмурился Блиц.        — Эм, — Мокси обернулся. — Боюсь, что это так.        — Так выгони его нахер отсюда! — заорал он, и сам испугался такой резкой истерики. Кулак ударил по столу. — Я уже не работаю проституткой, спасибо, что зашел! И пусть заберет книгу, если так нужно, просто хочу, чтобы свалил… Скажи ему уйти!       Это было больше похоже на отчаянный визг испуганного ребенка, чем на угрожающий крик злого начальника. Блиц слышал себя, отражающегося детской обидой и страхом от стен, и ему становилось еще страшнее от своей же беспомощности перед фактом появления Столаса где-то поблизости. Ему не хотелось ни видеть, ни слышать, ни чувствовать его присутствие. Ему хотелось исчезнуть, выпасть из окна без последствий, выстрелить в висок, лишь бы от него отстали и дали еще месяц-другой на бессмысленное существование со слезами по ночам, отстойным кофе без сахара и убийствами каждый день. Может, с борьбой за место на парковке. Лишь бы самому, лишь бы в одиночку, лишь бы не лезли туда, куда лезть не положено.       Но Он появляется в дверях. Высокий, голова почти упирается в потолок. Красные глаза кажутся уставшими, и будь у Столаса белки и черный зрачок, однозначно видны были бы капилляры. Но принц есть принц — из признаков усталости и севших нервов у него только выдранные в некоторых местах перья, еще одна светло-серая полоска на почти что черном фоне, отсутствие особого официоза и грустный взгляд. Простой плащ надел, рубашку белую, но Блиц не стал разглядывать, уткнувшись лицом в стол — нервы иссякли, стоило встретиться глазами; в голове так звенело, что хотелось бы заорать погромче, спугнуть Столаса хотя бы криком, смутить его.       За этот месяц осталась ли вообще у того способность смущаться, или он решил, что пора покончить с этой интрижкой — и теперь стоило надеяться лишь на милосердие и его хорошее настроение? Вот сейчас Блиц и узнает.       Он жмурится старательно, чтобы веки заболели, и вслушивается в тихие шаги. Мокси закрывает дверь тихо, уходит, вежливо оставив их один на один — и Блиц готов поклясться, что Столас делает прямо сейчас грустную сожалеющую мордочку нашкодившего животного. Его воротит. Столас сам виноват. Во всем виноват. Когда он останавливается прямо рядом с Блицем, тот сжимается весь, прячет лицо в стол, вжимается в дерево и ждет чего-то. Хоть удара — лишь бы молчание прекратилось. Столас нависает над ним — не может не, он ведь выше почти в два раза, — смотрит проницательно, наверное. Разглядывает свою сломанную игрушку с сожалением, а Блиц и не знает, напускное ли оно или искреннее. Как к живому существу или нет.        — Блиц, — зовет по-имени. Он уже и забыл, что Столас может называть его не ласково-насмешливо. — Мне очень жаль. Все, что случилось…        — Случилось по твоей вине, — в стол говорит Блиц, перебивает. И всхлипывает, потому что не может сдержаться.       Столас молчит, а Блиц чувствует зыбкость своих же слов.        — Я бы не пришел, если бы ты не позвал меня.        — Поздравляю! — взрывается Блиц, вскидывая руки, но все еще смотря только перед собой. Краем глаза видит серые перышки, длинные ноги и красивый хвост — немного растрепанный, видимо, от переживаний. — Ты — единственный, у кого на этом бале Сатаны была возможность дать отпор. Единственный. Меня шпыняли, ебали мне мозг и психику, пока ты сидел и беспокоился за свою пернатую задницу. Либо сними крестик, либо надень трусы!..       Блиц заканчивает многозначительным «…Ик!» потому что ему становится тяжело продолжать, несмотря на весь яд. Эта история ударила по нему сильнее, чем он ожидал. Столас молчит, смотрит, как он прячет лицо, подтягивает колени к груди, пытается заслониться ладонями — такой бесполезный жест против того, кто стоит прямо перед тобой, но для спасения утопающие в собственном горе используют обычно именно его. Блицу не нравится горевать. Горе намного противнее грусти, горе невозможно убрать весельем, горе будет с тобой; и уйдет только тогда, когда оно само посчитает нужным. Быть зависимым от чего-то неосязаемого, вроде горя — это чувствовать себя слабым двадцать четыре часа в сутки.        — В любом случае… — вновь пытается начать Столас; уже тише, скромнее, без замашки на вселенскую печаль. С простым, но искренним стыдом. — Мне очень жаль. Это не должно было случиться. Ни по чьей вине. Просто… всё случилось. Уже. И…       Он запинался, подыскивая слова. Всегда знал, что нужно говорить во время выступлений, мог легко импровизировать, но когда статус принца в разговоре переставал иметь значение — он не знал, чего от него ожидают. Тем более, чего ожидает Блиц, и что именно ему нужно сейчас.        — Мне так жаль. Я не смогу просто-напросто исправить это щелчком пальцев. Или заставить тебя забыть. Мне жаль.       Блиц тяжело дышит в свои колени, но пытается вслушиваться в этот сиплый шепот громче крика в его кабинете. Столас замолкает, смотрит в стенку, в потолок, приглаживает перья на голове. Высказался.        — Поздравляю, — зло рыкнул Блиц. — Иди поплачь. Это пока бесплатно.        — Блиц!.. — тихо, но удивленно говорит Столас. — Я не пытаюсь получить от тебя сиюминутное прощение. Прошел уже месяц. Я боялся потревожить тебя… Но мне нужна книга.        — Забирай, — безучастно перебил Блиц. — Я буду у тебя дома завтра, если позволишь.        — … я не хочу, чтобы мы спали, — еще тише произносит Столас.       Блиц даже разворачивает голову к нему; смотрит со злостью, недоверием — ему плохо, но очень хочется делать вид, что у него над собой намного больше контроля, чем кажется. Столас понимает, что это не так.        — Я хочу, чтобы это перестало быть… таким. Ты нравишься мне, — смущенно сказал он; мог бы подбирать слова и поаккуратнее. — Я не хочу стыдиться тебя. Это будет неправильным.        — У тебя есть ребенок и женушка, я все еще помню, — Блиц скользит взглядом по собственным коленкам, считает до пяти. Глаза заволакивает слезами.        — Октавия знает уже давно. Стелла… Мы пришли к небольшому соглашению. Все будет в порядке.       Блиц не верит. Порядок у него и Столаса — это нечто немыслимое, порядок лишь на поверхности, но никак не внутри. Это будет какой-то порядок, безусловно, но, скорее всего, обратный; по каким законам этот порядок между ними будет жить и удерживаться — большой вопрос.        — Я не хочу вредить тебе еще больше, — совсем тихо говорит Столас и садится прямо на пол, рядом со столом. Блиц вздрагивает, даже не представляя себе, как это может выглядеть. — Я… я тебя люблю, знаешь? Ты мне дорог. Я хочу сделать хоть что-то правильное. Я понятия не имею, что будет правильным в этой ситуации, но я должен попробовать.       Блиц молчал. В голове не было ни единой мысли, но зато в теле ныло и скрежетало, сжималось до боли, перехватывало дыхание, слезилось и даже хныкалось.        — Блиц?.. — Столас обеспокоенно приподнялся, встав на колени. Блиц заревел, прямо как в _ту самую_ ночь, со слезами и всхлипами, сжимаясь-сжимаясь-сжимаясь в точку.       Ему на плечи опустилась широкая ладонь с изящными когтистыми пальцами, знакомая до невозможности. Столас мог накрыть его лопатки лишь одной своей ладонью — легко перевернуть, поднять когда вздумается, направить; теперь он забыл про все приказные интонации в телесном диалоге. Только осторожно подтолкнул, чтобы отлепить спину от кресла и расправить шипы на спине, подвинуть к краю и спустить сжавшегося в один единый сгусток беспокойства Блица с его главного убежища. Столас чувствовал свою вину все больше и больше, стоило чужим слезам начать стекать ему на грудь и живот. Блиц так вцепился в его перья, что было почти больно, а еще страшно — вырвет же окончательно. Мордочкой уперся в плечо, замычал что-то протяжное и печальное, полное обиды, невысказанных вопросов — Столас слушал, прижимал к себе и пытался не шевелиться. Сидя на полу это было даже не так сложно. И вообще, сейчас это было не так уж и важно…        — Я буду рад поехать к тебе домой, мой бесенок, — закурлыкал Столас, обнимая Блица только крепче. У того что-то ядовитое завертелось на кончике языка, но так и не сорвалось — момент был совсем уж не тот. Не хотелось, не смоглось.       Перья у этой совиной морды мягкие, местами даже больше похожие на пух — в них приятно запустить ладонь и погладить, чтобы полностью скрыть под серым одеялом. Пальцам становилось теплее, Столас отзывался довольным журчанием откуда-то из-под диафрагмы, и засыпалось от этого весьма быстро. Блиц, убаюканный переживаниями и резким спокойствием, отключился. Столас понял это только тогда, когда безвольно упали его руки, перестав стискивать в пальцах перышки.       Сочувственно погладив Блица по спине, Столас посмотрел на свое отражение в стеклянном шкафу напротив. Уставший, измученный, но все-таки получивший небольшую частичку доверия, которое ему только предстояло отвоевать. Немножко более счастливый, чем раньше.