где любовь?

нежность

      ваня за руки сережу трясущегося держит, смотрит так открыто, с любовью безмерной, всепоглощающей, как на последнее чудо света смотрит. шепчет, шепчетшепчетшепчет, как любит сильно и какой сереженька красивый, даже со слезами на глазах и губами в кровь искусанными. целует невесомо совсем, легче перышка, что на пол опустилось, из подушки выскочив, в уголок губ, чтобы больно не сделать, не потревожить ранки кровоточащие.       пешков как кот домашний ближе льнет, под ласку подставляется, слезы роняя на чужой свитер. губами в шею тычется, ближе притирается — ваня не дается, изворачивается змеем, но руки сережины не отпускает. обжигает ухо дыханием горячим, слова шелестят еле слышно, как страницы их любимой книжки. просит своего мальчика не делать то, чего ему не хочется, и сережа жмурится снова, дурацкие слезы глуша. кожа, руками ваниными оплавленная, мурашками покрывается раз за разом.       все слова нежные на подкорку записываются, заседают глубоко в голове и в сердце, в груди бабочками, что ощутимо крыльями солнечное сплетение задевают, щекочут. ваня сереженьку заново собрал, склеил по осколкам крошечным, как вазочку хрустальную, на пол упавшую. — я люблю тебя, люблю, ванечка, так люблю…       непроизвольно, на выдохе, на грани слышимости. сереже легче дышится и жить хочется, как только ваня порог его квартиры переступает. руки теплые, на подушечках шершавые чуть, держать в своих хочется. каждую минуту рядом проводить хочется, лишь бы не чувствовать себя этой вазой разбитой, вещью оставленной, выброшенной. с ваней все по-другому. с ваней всегда хорошо. с ваней больно не будет.

забота

      ваня шапку свою на пешкова натягивает и ворчит под нос себе, что сережка упрямец невыносимый, что на улице снег и вообще-еще-раз-узнаю-что-без-шапки-пошел-по-башке-дам. сережа смеется искренне, ощущая тепло в груди так ясно. смакует его, ощупывает, хочет вытащить и сохранить на память, в баночке на полку поставив.       пешков ванечку снеговика слепить уговаривает и улыбается своей самой солнечной, самой яркой, под ворчание чужое шары снежные катая. и так ему хорошо сейчас, и так правильно все ощущается, и ваня красивый такой до невозможности, до пятен белых перед глазами, с носом своим покрасневшим и снежинками на ресницах.       ваня заболевает потом — ну и кто теперь из них дурак самый настоящий? — с температурой сваливается. сережа чаем его отпаивает и вареньем малиновым, которое мама когда-то давно прислала, кормит с ложки. а еще картинки маленькие каждый день рисует неумело, чтобы настроение любимому поднять. котиков рисует, цветы, сердечки. и на каждой картинке неизменно «люблю» в уголке, как напоминание. ванечке напоминания не нужны, он и в болезни, и в здравии не сомневается в любви ответной, но все равно приятно ему получать такое. от мальчика своего драгоценного особенно.

доверие

      ванечке страшно до дрожи, когда сережа его на хоррор-квест тащит с друзьями своими. ему бы дома сидеть да аниме очередное досматривать, но пешков его планы перечеркнул, как учитель ответ неверный красной ручкой. и ваня не особо против, вроде бы, но сердце колотящееся успокоить почему-то не получается. дышать тоже не получается, когда актер в маске с разрезанным ртом налетает на него, в углу зажав. сережа говорил когда-то в шутку: «если паническая атака неизбежна — атакуй первым». они смеялись тогда до слез, а сейчас не смешно уже, потому что мир плывет перед глазами, потому что легкие огнем горят и слезы уже не от смеха щеки обжигают.       кто-то кричит сверху, чтобы квест останавливали срочно. человек в страшной маске отходит назад, музыка нагнетающая выключается, и теперь ваня слышит свои сиплые вдохи в шуме взволнованного галдежа. чужое прикосновение сначала на месте его подбрасывает, потому что сознание рисует картины отвратительно пугающие, но голос, пусть и тихий, он узнал даже в таком положении. — вань? ваня, ванечка, слушай мой голос, пожалуйста. — сережа сам перепугался ужасно, когда в углу своего мальчика задыхающимся увидел. панические атаки были для них редкостью, поэтому сейчас, сбитый с толку совершенно, он судорожно пытался сообразить, что же делать дальше. — ты в безопасности. я рядом. это актеры, тебя никто не тронул бы. мы с тобой подышим сейчас, хорошо? слушай меня. давай, вдох.       ваня успокаивается с трудом, под сережин счет вдыхая и выдыхая. хочется плакать. и домой очень хочется. о последнем, к слову, бессмертных говорит сереже сразу, и он без вопросов лишних с друзьями прощается и такси вызывает. дома пешков извиняться будет много-много раз, потому что испугался за ванечку очень. а ваня в ответ только за руку его возьмет, пальцы в замочек переплетет и поцелует нежно. и все понятно без слов.

любовь

      сережа голову на колени чужие кладет, последний кусок пиццы дожевывая. время уже давно перевалило за полночь, да и кино такое скучное неимоверно, но спать не тянет совсем. рука ванина в волосы зарывается, кудряшки перебирая. приятно так, что замурчать хочется. но где-то глубоко, подобно вирусу, потирает свои грязные лапы тяжелая, отвергнутая когда-то давно грусть. говорит словно: «забыл про меня, да? но я всегда была здесь, я всегда буду здесь.», и за горло хватает, царапая когтями позвонки. — вань, ты такой хороший. и почему ты именно со мной? есть люди намного лучше. я тебя не заслуживаю. — ваня даже ушам своим не верит. что его мальчик прекрасный такое говорит? хочется по лбу его стукнуть. не сильно, но ощутимо так, чтобы понял, что бред это все. — сереж, ну ты дурной совсем, что ли? ты замечательный самый и весь мир заслуживаешь. я лучше тебя не найду, слышишь? откуда только в твоей голове такие мысли? — и щеки касается нежно-нежно, всю любовь свою вкладывает в такое простое прикосновение.       пешков улыбается, потому что лапы когтистые пропадают куда-то внезапно, заменяясь ладошками родными, теплыми. и верить хочется, что никогда больше он этот голос скрипучий в голове своей не услышит. пусть лучше голос вани будет. желательно, навсегда.