Мемуары сэра Кэйи

Обитатели Винокурни «Рассвет» погрузились в сон, но одно окно на втором этаже все никак не желало перестать отбрасывать желтый свет. Хозяин поместья нервно бродил по комнате, то и дело кидая взгляд на приветливо раскрывшийся перед ним дневник. Дневник того самого человека, который спал в соседней спальне и уж точно не подозревал, что такая личная вещь могла попасть в чужие руки. Дилюк закрыл глаза и устало вздохнул. На самом деле он уже давно хотел вернуть рукопись на то место, откуда ее взял, но любопытство неизменно брало верх над его чистыми помыслами. Чем больше налаживались отношения с братом, тем больший стыд он испытывал перед Кэйей. К тому же, записи дошли до того момента, когда им обоим было по семнадцать лет, и Дилюк ужасно боялся прочитать там то, что подтвердило бы его самые худшие подозрения на счет бывшего магистра. Но он уже прочитал большую часть «Мемуаров сэра Кэйи», так был ли смысл останавливаться сейчас? В конце концов, Дилюк поддался искушению и, закутавшись поплотнее в одеяло, раскрыл дневник на записи одиннадцатого года. Его подозрения, с недавних пор приведшие к навязчивому чувству вины перед Кэйей, не подтвердились с первых же страниц. Он безмерно обрадовался этому и хотел было уже облегченно выдохнуть, но невовремя пробежался взглядом вперед, и поспешно подавил выдох, потрясенно разглядывая запись. «06.10.**11 Много прошло времени с первого письма. Я начал думать, что про меня успели позабыть или что я опоздал и спасать больше некого. Сегодня пришло второе. Руки дрожат, почти ничего не вижу из-за слез, но я должен написать о случившемся. Шестнадцатого августа этого года трагически скончалась Кая Альберих, кроткая жена и любящая мать, которая оказалась слишком доброй и мягкой для этого мира. Она боролась с болезнью так долго, как позволяло ее хрупкое сердце, и в конце концов решила самолично прекратить страдания свои и страдания всех тех, кто ее окружал… Прости меня, мама. Хотя эти слова теперь ничего не значат и сказаны мной в пустоту, ты все равно прости. Это я виноват и только я, больше никто: мне нужно было стараться больше, найти способ снять проклятье, забыть о себе, посвятить все время поискам, а я… Поздно жалеть. Ты мертва уже два месяца. Ничего не изменить. Я отвратителен, но не могу, просто не могу вспомнить твое лицо! Иногда мне чудились твои прикосновения, мягкие руки, заботливый голос, но вместо лица у тебя навеки останется размытое пятно. Я так хотел вернуться на родину и посмотреть в твои глаза, поговорить с тобой и рассказать обо всем, что произошло со мной за эти годы. А теперь нам суждено вечно бегать друг от друга. Почти-почти добрался, почти вижу и снова – небытие. Меня назвали в ее честь. Мне дали ее имя. У меня ее волосы, сухие и синие, как ночное небо. Часть ее живет во мне и будет во мне до тех пор, пока я сам не отправлюсь в Бездну вслед за своими родичами, потомками проливающих кровь и клятых безбожников, заслуживающих самой страшной смерти, какую и подарила им «справедливая» Селестия. Мне страшно. Я спрятался в комнате, плачу и не могу остановиться. Знаю, что слезы – это слабость, но что я могу? Отказался от ужина, проигнорировал Дилюка, даже отослал Аделинду, чтобы она не видела меня таким жалким, но мне все еще безумно страшно. Зачем я здесь? Что я могу изменить: маленький человек против воли Божественного суда? Как мне исправить все то, что натворили мои предки? Они снова стучатся. Я говорю, что мне не здоровится и прошу оставить в покое. Отчасти, правда, меня тошнит, а голова раскалывается, словно ее протыкают горячими иглами. Дилюк наверняка волнуется. Хотя может ему и плевать, теперь-то, когда вокруг него другие люди, умеющие наслаждаться жизнью и не обремененные долгом перед семьей. Я уже ни в чем не уверен. Мне так хочется иногда оборвать свою жизнь, закончить все в один миг, но что-то останавливает меня. Я думаю о лицах обитателей этого дома, когда они станут оплакивать мое тело и недоумевать: «что же мы сделали не так?» Нет, пусть лучше меня убьет проклятье или хотя бы человек, который сочтет справедливым такой конец для предателя и лжеца. Так я смогу умереть достойно, как это только возможно для того, кто за всю жизнь врал больше, чем говорил правды». «07.10.**11 Что есть Кхаэнри’ах? Как много скрывается за этим словом? Что моя нация дала миру, привнеся алхимию и мастерство, отточенное веками, в великую цитадель знаний, а что отобрала, оставив за собой кровавый след, покалеченные жизни и металлические обломки древних исполинских механизмов? Моя нация запомнится войной, Бездной и теми чудовищами, которым мы дали свободу и которыми мы стали сами. Она запомнится всевластными королями-эгоистами и высокомерными алхимиками, которые выступили против Богов, нарушив хрупкое равновесие этого мира. Запомнится погибшим Рустаном и вечно скорбящими по нему Арундолином и Розалиной. Мы запомнимся как несущие смерть и забудемся как дарующие жизнь. Наши песни, стихи и любовь исчезнут из этого мира. Никто больше не прочтёт наших книг и не заговорит на нашем языке. Никто не пособолезнует отверженному народу, от которого отвернулись Боги. Не прольет по нам слез. И они будут правы во всем. Человек не определяется нацией, но в душе его всегда есть та связующая нить, которая тянется от поколения к поколению – неувядающая, не заметная, но бесконечная. Его устои, его мир и его правда корнями уходят в землю на многие мили вперёд, вниз, во тьму прошлого, ещё не замутненного и не забытого, не отсеченного руками Богов. Я бы не смог, даже если бы захотел, отвернуться от своего народа и забыться в непрекращающемся потоке вина и духе свободы, которыми полнится Мондштадт. Мне не почувствовать себя счастливым на горных пиках Ли Юэ или в бескрайних морях Инадзумы, если бы знал, что где-то позади все ещё страдают мои люди. Тело моё со мной, но душа вместе с каждой отверженной душой. Если мне предстоит стать последним летописцем Династии Чёрного Солнца, то я бы хотел запечатлеть величественный уход не пресмыкающихся перед Богами существ, пусть даже обреченных встретить свой конец в личине монстров, лишенных разума. А если мне суждено стать последним жителем Кхаэнрии — что ж, я с честью выполню этот долг. Пусть на мне прервется этот путь длиною в вечность, потому что я самолично обрублю все корни. И закончу все на своих условиях»

***

Стояла середина осени, – тот прекрасный период, когда деревья покрываются золотом и янтарем, и под ногами уже лежат роскошные ковры опавших листьев. Буйство красок немного приглушало укрытое одеялом кучевых облаков небо, но даже оно не могло заставить горожан прятаться по домам, сидя у камина и попивая горячий глинтвейн. Только у рыцарей Ордо Фавониуса, заваленных работой и бесконечными рутинными поручениями, не было времени отдыхать, наслаждаясь природой, или ругаться на непогоду. Кэйе пришлось несколько раз свериться с настенным календарем, прежде чем он наконец записал дату «девятое октября, **11 года». Руки совсем его не слушались и несколько раз выпускали перо из пальцев, брызгами чернил пачкая край пергамента. Он мог порадоваться, что сам отчет оставался чистым, но так и не сумел выдавить из себя ни одной положительной эмоции. Глаза слипались, разум застелила сонная пелена, которую не смогли отогнать даже три кружки кофе, опрокинутые на голодный желудок. Горло жгло так сильно, что было больно глотать, поэтому Кэйя не ел с самого утра, не замечая отсутствия аппетита и других странных, несвойственных обычной простуде симптомов. В груди что-то болезненно закололо, да так сильно, что стало тяжело дышать, а каждый вздох сопровождался тяжелым и почти неслышным стоном. Наверное, он действительно заболел, хотя все три дня до этого старался, как мог, не обращать на свое состояние никакого внимания, списывая его на недавно полученное известие о смерти матери. Первые несколько часов ему было так больно, что казалось сердце не выдержит этой муки и разорвется на множество кровавых кусочков. Но нет, ничего подобного не произошло, – человек способен пережить любое горе, кажущееся ему концом жизни, – зато на следующее утро Кэйя почувствовал себя таким опустошенным, словно всю ночь вкалывал на каторжной работе. Ему снились самые отвратительные сны за всю его недолгую жизнь, но он не запомнил ни один из них. Осталось только мерзкое послевкусие. Наконец перо вывело последнее слово и поставило жирную некрасивую точку в конце предложения. Кэйя встал, придерживаясь рукой за спинку стула, и положил пергамент на стол своему капитану. Вообще-то отчет должен был писать не он, а глава отряда, недавно получивший звание капитана кавалерии Дилюк Рагнвиндр, но названный брат так умолял подменить себя, что он не посмел сказать «нет», хотя чувствовал, что с трудом держится на ногах. Кэйя никогда не умел отказывать ему, даже если дело касалось назначенного на крыше свидания с прелестной и не очень любимой им Джинн Гуннхильдр – многообещающим молодым рыцарем Ордо Фавониуса. Не то чтобы у него были объективные причины для нелюбви. Откровенно говоря, хорошему брату, верному другу и прилежному подчиненному можно было только радоваться за Дилюка и по-доброму завидовать его отношениям. И Кэйя искренне радовался – так искренне, как умел. Он запер дверь кабинета и спустился на первый этаж, рукой придерживаясь за перила скрипящей лестницы. В коридоре слабо горел свет, а рядом с дверями, к огромному его счастью, не было сторожевых, которые могли бы увидеть юного рыцаря в столь плачевном состоянии. Кэйя случайно перевел взгляд на темную дверь, богато украшенную символикой Ордена, и по его еще секунду назад горячей коже пробежался колючий озноб, от которого кровь стыла в жилах. Он хорошо знал: что было в кабинете магистра, то останется в кабинете магистра. И Дилюк, его названный брат, лучший друг и первая любовь никогда ни о чем не узнает, уж он-то постарается. В голове что-то гудело, отзываясь в легких глухим стоном. Он хотел сглотнуть образовавшуюся во рту слюну, но горло тут же разодрало саднящей болью, словно стая сумерских тигров решила поточить об него когти. Пришлось сплюнуть в стоящий возле стены горшок с цветами – ничего лучше не нашлось. Архивариус уже закрыл архив на ключ и покинул штаб Ордена, поэтому Кэйя сразу направился в ту сторону, где их с Дилюком обычно ждала повозка Крепуса. И точно, ровно в десять вечера его опекун стоял возле запряженной двумя лошадьми кареты и неспеша поглаживал свою любимицу – Сахарок. Он окинул Кэйю веселым и немного уставшим взглядом, но как только рыцарь вышел в свет фонаря и на его лице проступили болезненная бледность и темные круги под глазами, Крепус нахмурился и спросил: – Ты часом не заболел, мой мальчик? Кэйя осторожно, чтобы не отозвалось ноющей болью, покачал головой. – Все в порядке, – ответил он и забрался внутрь крытой повозки. Дилюк появился через несколько минут после прихода Кэйи, весь раскрасневшийся, с растрепанными волосами и безмерно счастливый. Он обменялся парой стандартных фраз с отцом и сел в повозку, пропуская мимо ушей просьбу проследить за своим нерадивым братцем, который выглядел так, словно собирался в любой момент упасть замертво. Крепус взмахнул вожжами и лошади неспеша поплелись в сторону городских ворот. Кэйя прижался головой к холодному стеклу и уже был готов провалиться в глубокий сон и не просыпаться всю ближайшую неделю, но Дилюк почти сразу завладел его вниманием своими рассказами о Джинн и их удачно состоявшемся свидании. – Представляешь, она говорила, что всегда находила меня довольно привлекательным, но боялась сделать первый шаг, – смеялся он. – И я боялся сделать первый шаг, потому что думал, что ее не интересуют отношения. Тем более с кем-то, кого ты знаешь с самого детства! Уму непостижимо, правда? – Дилюк зачарованно смотрел в окно на рыжую листву, которая в ночи приобрела темно-коричневый оттенок. – А вдруг она моя судьба? Вдруг, мне суждено прожить с ней всю жизнь? Вот было бы здорово! По стеклу слабо задребезжал дождь, а на небе вдалеке сверкнула яркая вспышка молнии. Кэйя хотел что-то ответить, что-то односложное и ни о чем не говорящее прямо, но горло как некстати свело судорогой, и он закашлялся сухим, обжигающим легкие кашлем. – Кэйя? – позвал Дилюк, отворачиваясь от окна. На его лицо легла странная тень. – Что с тобой? Он наконец заметил, как сильно дрожал названный брат и каким бледным стало его лицо, искаженное творящимися с организмом метаморфозами. Кэйя отдаленно понял, что не чувствует собственного тела, а сил не хватает даже для того, чтобы держать голову прямо. Угасающий рассудок расплывался во тьме, обволакиваемой густым туманом и глухим звуком дождя с улицы. Зрачок голубого глаза медленно поплыл вверх. Последнее, что он запомнил, было холодными, крепкими руками, обхватившими его поперек груди и прижимавшими к себе. – Отец! – почти испуганно крикнул Дилюк, сажая брата обратно и придерживая его все еще немного дрожащие плечи. – Кэйе плохо, надо ехать быстрее! Крепус не стал задавать лишних вопросов, вскинул поводья и заставил лошадей галопом мчаться сквозь ночную мглу. Дилюк приложил ладонь ко лбу брата и почти сразу одернул ее, дивясь тому, какой разгоряченной была его всегда такая холодная кожа. Даже для него, обладателя пиро-элемента, это было слишком. Синие волосы слиплись от пота, а на щеки лег болезненно-алый румянец. Кэйя слабо простонал что-то и попытался сползти еще ниже, но Дилюк крепко обнял его и осторожно переложил голову на свое плечо. – Потерпи, мы почти дома… – шептал он не совсем уверенный, что Кэйя его слышал. Показался свет из окон Винокурни, и спустя несколько минут повозка остановилась, а кони грозно зафыркали, теряя азарт прошедшей скачки. Дилюк подхватил Кэйю под руку и осторожно вытащил его на свежий воздух, а Крепус, передавая растерявшемуся от увиденного слуге поводья, подхватил другое плечо. Надо отдать должное, Кэйя, хоть и пребывал на грани помешательства, старался идти, но все его старания больше мешали, чем помогали. На периферии сознания он чувствовал руки, волокущие его вперед, и отдаляющиеся голоса, но не мог разобрать ни слова. Свет ламп поместья резко впился в глаза, и он окончательно потерял сознание, повиснув на плече Дилюка безвольной куклой. Аделинде хватило одного взгляда, чтобы все понять. Не то чтобы она ожидала именно такой картины, когда семейство вернется домой, но тревога не отпускала ее уже несколько суток, а нехорошее предчувствие зрело в душе с того самого дня, как стали заметны ухудшения в состоянии Кэйи. Заботливая экономка пыталась уговорить его взять больничный и остаться дома, но юный рыцарь – свиду покорный, на деле упрямый, как осел, – не слушал ее уговоры, вежливо отказывался и заверял, что слабая простуда не является веской причиной для неявки на службу. Не сказав ни слова, она кинулась наверх, приготовляя спальню и отдавая младшим служанкам указания. Комната оказалась моментально заставлена порошковыми лекарствами, скляночками с отварами и грелками. Кэйю уложили на кровать, предварительно стянув с него рыцарское одеяние и рубашку со штанами, и укрыли несколькими слоями одеял. Смуглая кожа по тону практически сравнялась с кожей обитателей этого дома, но была настолько горячей, что, казалось, от соприкосновения с холодным воздухом проветренного помещения должен был моментально выступить пар. Больной грузно и часто дышал, как дышат тяжело раненые в бою воины, еще цепляющиеся за жизнь и не понимающие, что жизнь за них цепляться в ответ не хочет. Аделинда, приговаривая себе что-то под нос, смочила в воде полотенце и положила его на лоб Кэйе. Хладнокровию старшей горничной могли позавидовать оба Рагнвиндра, держащиеся в стороне и осторожно поглядывающие на все ее лекарские манипуляции. Крепус стоял возле окна, глядя себе под ноги, и напряженно думал, не спеша делиться своими мыслями с домочадцами. Он был мудрее и понимал, что ситуация была за пределами его власти, и потому следовало лишь ждать чужих указаний. А Дилюк отмерял комнату шагами и нервно теребил рукава своей рубашки. Усталость от долгого рабочего дня как рукой сняло. Впрочем, как и хорошее настроение после свидания с Джинн. – Это не простуда, – задумчиво сказала Аделинда, держа в руках нагретый градусник. – Похоже на воспаление легких. Нужен врач из Спрингвейла. Крепус отдал указание посыльному и тот мигом направился в деревню. – Тридцать восемь и пять, и температура только растет, – покачала горничная головой. – Говорите, юный господин, он в обморок свалился? – Да-да, – быстро закивал головой Дилюк, садясь на кровать к Кэйе. Его рука крепко сжала ладонь названного брата – он сам не понимал, чего боялся, но боялся страшно, предчувствуя впереди что-то по-настоящему жуткое. – Все было нормально, а потом он закашлялся и его затрясло, и я… Дальнейшее расплывалось в его голове темно-рыжим пятном. Он никому бы не пожелал испытать того, что испытывал сам в те дни, когда Кэйя находился на пороге жизни и смерти. Безносая с косой стояла возле него долго, сверяя часы и отведенное время, которое неумолимо заканчивалось для них обоих. Первую ночь он не отходил от постели Кэйи ни на минуту. Тот ни разу не проснулся, только иногда сильно вздрагивал и бормотал себе что-то под нос. Бредил. Несколько раз неосознанно порывался скинуть с себя гору махровых одеял, которыми укрыла его Аделинда. Дилюк почти не спал. От завешанного тканью светильника лился приглушенный оранжевый свет, а в окно со всей дури бил разразившийся ливень, от которого неумолимо клонило в сон. Но он и не думал ложиться. Врач из Спрингвейла прибыл лишь на следующее утро и после недолгого осмотра объявил, что тело юного господина, измотанное борьбой с болезнью, не выдержит. Дилюк слушал его, опустив голову и слегка покачиваясь из стороны в сторону, готовый то ли разрыдаться, то ли упасть в обморок. Позже, они узнают, что тот врач, – хотя слово «мошенник» ему больше подходит, – полагаясь на то, что доведенные до отчаяния люди пойдут на любые меры, собирался вытрясти с них побольше денег за самые обыкновенные жаропонижающие. Крепус слушал его, кивал, а потом прогнал вон и посоветовал больше никогда не приближаться к порогу их дома. Вернувшись в комнату, он обнаружил Дилюка дремавшим на кресле возле постели Кэйи и справедливо рассудил, что не стоило его будить. Через несколько часов из Мондштадта приехала целительница церкви Барбатоса. Милая девушка, – невероятно скромная и кроткая, как и престало быть монахине, – несколько часов провела возле постели больного и в конце концов заявила, что шанс на благополучное выздоровление был, но само выздоровление будет протекать медленно и беспокойно. Дилюк все это время сидел рядом, держа брата за руку и боясь посмотреть ему в лицо. Три долгих дня казалось, что все сказанное целительницей неправда: Кэйя отказывался просыпаться и только лежал, обливаясь потом, и бредил, иногда беспомощно размахивая руками. Дилюк сидел на кресле и бессмысленно листал книгу, пока не услышал тихое и хриплое: – Мама, не уходи… Он подошел ближе к постели и осторожно поправил нагретые подушки. Кэйя, совсем бледный, еще что-то пробубнил себе под нос, но вскоре затих. Дилюк осторожно заправил прядь синих волос обратно за ухо и внезапно понял, что его собственные руки начали мелко подрагивать, словно от холода. Аделинда несколько раз строго просила его вернуться в свою комнату, чтобы не подхватить заразу, но он игнорировал любые ее даже самые изощренные доводы. Вскоре горничная смирилась с прихотью своего юного господина и, посовещавшись с Мастером Крепусом, решила оставить его в покое. Со службой нельзя было договориться так же легко, как с горничной. Первый день Дилюк благополучно прогулял, а к вечеру получил сразу два письма, которые доставил рыцарь-посыльный прямо в их поместье. Первое письмо, написанное мелким и легко узнаваемым почерком, принадлежало руке Джинн и носило в основном вопросительно-беспокойный характер: «Что случилось? Где ты?». А второе письмо было написано самим магистром Ордо Фавониуса и содержало примерно следующую информацию: «Капитан кавалерии не имеет права прогуливать свой рабочий день, какие бы причины для этого не были. Орден не выдает отгулы без предварительного…» Дилюк тупо смотрел на письма, то сжимая, то разжимая конверты в руке, а потом швырнул их об стену и уселся обратно в кресло. Если Джинн и вправду волновалась за него и ей стоило ответить как можно скорее, то магистр… Да что магистр? Разве он пойдет на встречу? Дилюк не торопился тешить себя надеждой, что в Ордене хоть один человек смог бы понять его болезненную привязанность к брату. На следующий день от магистра пришло еще одно письмо: «…разжалование до рядового, если вы немедленно…» Он даже дочитывать не стал. – Ты думаешь, я поступил неправильно, да? – спросил Дилюк на третий день, когда после долгих уговоров Аделинды все-таки оставил Кэйю и спустился в столовую к ужину. – Думаешь, мне нужно немедленно вернуться на службу? Крепус задумчиво поводил ложкой в супе, и, отставив тарелку в сторону, посмотрел ему в глаза. – Я не считаю, что ты поступил правильно или неправильно, – спокойно заявил он. – Есть разница между тем, чтобы поступать как тебе хочется и как ты должен. А вот что из этого верное решение каждый решает для себя сам. Половину ночи Дилюк провел в тяжелых размышлениях о рыцарском и семейном долге, но не пришел ни к какому выводу. Мысленно он уже готовился к разжалованию, если не увольнению со службы. Однако Эрох, предварительно чересчур громко отчитав его в своем кабинете, не стал выполнять угроз – может быть, сделал ставку на возраст и довольно вспыльчивый характер юного капитана, приступившего к своим обязанностям всего как месяц назад. Дилюк так и не решился спросить. В конце концов на четвертый день температура начала спадать, и Кэйя ненадолго пробудился, сипло попросил воды и опять провалился в беспокойный сон. Так произошло еще несколько раз, пока он не очнулся окончательно на шестой день. Не скрытый под повязкой глаз сильно слипался, а в голове все еще стоял туман. Сил Кэйе хватило лишь на то, чтобы слегка приподняться на кровати и повернуться в сторону окна, где он почти сразу заметил размытый силуэт мужчины. Аккуратный, высоко-забранный хвост мог принадлежать только одному человеку в этом доме – Крепусу. Опекун вздрогнул от внезапного шороха позади и повернул к нему голову. – Я тебя разбудил? – он подошел ближе и положил ладонь на лоб Кэйи. Тот с трудом удержался от того, чтобы не отмахнуться. Никогда на его памяти дядя не проявлял такую заботу, и – что было странно, – она как будто стыдила его, а не заставляла почувствовать себя лучше. Он закрыл глаза, чувствуя подступающую головную боль и дурноту. Крепус всучил ему градусник и наказал горничным в коридоре принести кипяток, а сам уселся в кресло, в котором три дня до него сидел Дилюк. – Почему ты никому не сказал, что болен? Кэйя откашлялся, чувствуя, как с трудом волочится язык во рту и судорожно, насколько позволяла заторможенная реакция, соображал, что ответить дяде. Сказать правду о письме и матери – значит, навести на себя совсем ненужное ему сейчас подозрение; соврать, что не замечал болезни, – поступить совсем уж бесчестно с людьми, которые искренне переживали за него. В конце концов, он решил действовать как обычно: полуправда – это еще не ложь, верно? – Не хотел никого волновать… – прохрипел он, не узнавая собственного ослабевшего голоса. – И поэтому упал в обморок, испугал своего брата и переполошил весь дом? – Крепус говорил спокойно и даже мягко, но Кэйя каждой клеточкой своего тела чувствовал упрек. Он опустил глаза и придвинул одеяло ближе к подбородку. – Извините… Опекун покачал головой и невесело улыбнулся. – Иногда мне кажется, что ты совсем не хочешь довериться нам. Может быть, в том есть и моя вина, ведь я едва ли был с тобой так откровенен, как ты того заслуживал, – при этих словах он посмотрел ему в глаза. – Ты не один, Кэйя, у тебя есть семья. Всегда помни об этом. Старшего Рагнвиндра уважали не только за его стремительно растущее состояние и занимаемый в обществе статус аристократа. Крепус умел видеть в людях то, что они сами в себе подчас увидеть не могли. Но у него не всегда получалось воззвать к лучшим качествам в человеке. Кэйя не смог выдержать пронзительный взгляд красных глаз, но все равно кивнул на его слова согласием. Он не совсем понимал, о чем говорил ему дядя, но почувствовал, что ему и вправду стало чуточку лучше. К вечеру возвратившийся Дилюк незамедлительно осведомился о состоянии брата, и, узнав, что тот очнулся и чувствует себя более-менее благополучно, стремглав бросился наверх, полностью игнорируя любые предостережения Аделинды не беспокоить больного. Он даже не стал стучать в дверь, просто рывком распахнул ее и тут же встретился глазами с удивленным Кэйей, который, лежа на подушках, читал какую-то тонкую книженцию. У Дилюка в груди все чувства смешались в единую липкую кучу: столкнулись и радость, и злость, и облегчение от того, что братец наконец-то идет на поправку и глубоко засевшая в душе тревога, которая не отпускала его все эти дни. Его лицо приняло такое странное выражение беспомощности, которого на нем никто и никогда не видел. В конце концов злость, копившаяся целую неделю и готовая взорваться, как бочка с порохом, перевесила все остальные чувства. – Ты идиот, Кэйя! – гневно бросил он, приближаясь к кровати. Лицо его брата моментально покрылось красными пятнами, не то от вновь вспыхнувший лихорадки, не то от стыда. Кэйя зарделся, как пойманный на шалости ребенок, и стыдливо опустил глаза вниз. Если Крепус еще сумел простить и понять своего воспитанника, то Дилюк с его вспыльчивым характером мог растолковать абсолютно все его действия неправильно. Кэйя хрипло откашлялся и отложил книгу в сторону. – Прости меня, – начал он. У Дилюка от этого голоса внутри что-то сделало кульбит и с тяжелым стоном ухнуло вниз. – Я знаю, что идиот. Из-за меня тебя чуть не выгнали из Ордена. Ты вправе ругаться на меня столько, сколько хочешь. Когда я выздоровею, в наказание отдай мне все свои отчеты, а я постараюсь больше не докучать тебе. Дилюк остолбенел от этих слов, не зная, что ответить, и просто сел к нему на кровать и уткнулся в подставленное плечо лицом. Он хотел кричать на него, ударить в грудь кулаком и, смотря в глаза, воскликнуть: «Идиот, да плевать мне на эту службу!», но не сделал ничего из этого. Просто вдруг почувствовал, что щеки стали влажными, а собственные плечи мелко подрагивали как от судороги. Кэйя положил руку ему на голову и начал неспеша гладить мягкие волосы. Болезненный жар все еще ощущался на его коже, но дыхание, хоть и оставалось прерывистым, как будто наконец успокоилось. – Все хорошо, – сказал Кэйя и улыбнулся. – Зачем же ты плачешь? Но Дилюку опять было нечего ему ответить. Целительница не ошиблась: выздоровление и вправду протекало медленно, так что с постели Кэйя смог встать далеко не с первого раза. Дилюк старательно подставлял ему свое плечо, но тот только обиженно отмахивался: что он, в самом деле, девица на сносях, чтобы так о нем заботиться? Он много спал, а те часы, что не спал, скучал и коротал время за какой-нибудь глупой книжкой до прихода Дилюка, совершенно позабыв о «Мемуарах сэра Кэйи». Он и вправду не знал, что ему сказать дневнику и в чем покаяться перед самим собой и просто старался не думать ни о чем печальном, чтобы вновь не провалиться в это состояние абсолютной беспомощности. Кэйя жалел лишь о том, что не мог сейчас сбежать в архив и дни напролет рыться в записях столетней давности. Через месяц, когда на дворе уже стоял ноябрь, он сам напросился на небольшой спарринг с Дилюком и с ужасом понял, что подрастерял многие свои навыки, наработанные часами мучительных тренировок. – И кем я вернусь на службу?! – гневался Кэйя сам на себя. – Неопытным новобранцем или проходимцем с улицы? Да меня оттуда тряпками погонят! – Что ты так переживаешь, – сказал Дилюк, тайком посмеиваясь над реакцией брата. – Никто тебя не прогонит. А в перерывах будем еще тренироваться, и ты быстро вернешь сноровку. – В перерывах? А как же Джинн без тебя будет коротать эти перерывы? – усмехнулся Кэйя, но, заметив странную тень на его лице, быстро стер ухмылку. – Что-то случилось? Дилюк старательно прятал взгляд в сторону и нервно ковырял землю под ногами лезвием меча. – Думаю мы… не сошлись характерами. Кэйе не требовалось объяснений, чтобы все понять, а Дилюк был этому только рад: не говорить же, в самом деле, что главной причиной размолвки их отношений стал сам Кэйя, который с недавних пор занимал все его мысли? Хотя Джинн знала о воспалении легких, она почему-то сильно прицепилась к этому факту и сама стала инициатором разрыва. Ее не подвело женское чутье: она быстро, – быстрее, чем главный виновник торжества, – поняла, что Дилюку по жизни предстояло идти с другим человеком, и повлиять на это не в ее силах. Но почему же Кэйя так прочно засел в его мыслях? Разумеется, и речи нет ни о какой романтике между двумя названными, но все еще, – в конце концов! – братьями, просто осознание, что близкие люди могут в какой-то момент легко оставить его, больно ударило по Дилюку. А ближе Кэйи в его жизни, наверное, никого и не было.

***

Забавно, что первое, что напишет Кэйя после довольно продолжительного периода молчания и затяжной болезни будет: «Понимаю, ему тяжело переживать расставание, но я все равно рад и почти не стыжусь этого». Дилюк не знал, смеяться ему или плакать. Дальше записи шли довольно ровно, не было ни упоминаний Эроха, ни вражды к Джинн, ни пессимизма или горечи, которым сквозил дневник до его болезни. Кэйя предпочел больше погрузиться в работу и поиски в архиве и на время оставил проблемы в личной жизни. Дилюк ненароком подумал, что в этом они очень близки. Только он почему-то не был уверен, что их общее неумение решать проблемы можно было назвать поводом для радости. Надо сказать, что в записях часто фигурировал сам Дилюк и все меньше другие лица. И, вспоминая их отношения перед злополучным расставанием, он даже ненароком подумал, что все стремительно двигалось к тому, чтобы они оба смогли… Но, впрочем, что толку убиваться по тому, чего никогда не случилось? И все равно от этих мыслей хотелось лезть на стенку. Где-то на три четверти от всего дневника записи обрывались, оставляя впереди пустые, успевшие пожелтеть страницы. Дилюк не сразу понял, что это был конец. Видимо, Кэйя в какой-то момент просто позабыл о своем старом друге и больше никогда не вынимал его из тайника. «18.07.**12 Дорогой дневник, Сегодня я задумался, что осенью мне будет уже восемнадцать. А я так и не нашел лекарства для семьи. Время заканчивается неумолимо, и хоть я и делаю все, что в моих силах, но этого как будто недостаточно. Прошло так много времени, но я все еще здесь: не думал, что моя ответственная миссия по поиску лекарства затянется настолько. И уж тем более семь лет назад маленький, напуганный миром щенок не думал, что обретет вторую семью. Приближается время, когда придется сделать выбор, но я не уверен, что на мой вопрос найдется верный ответ. Думаю, моя приемная семья сможет меня понять, когда я во всем признаюсь. В конце концов, я не сделал никакого зла, за исключением того, что родился в Кхаэнри’ахе…» У Дилюка к горлу подступил ком, и он невольно сглотнул. «По крайней мере, мне хочется верить, что они все поймут. Особенно Дилюк, ведь от него я скрываю сразу два ужасных секрета, которые могут в один миг разрушить наши отношения. Наверное, мне не стоит тешиться пустыми надеждами, да? Есть вещи, которые я никогда не решусь сказать ему вслух. Другое дело — написать. Дилюк, когда-нибудь ты узнаешь, что я не тот, за кого себя выдаю. Когда-нибудь нам придется закончить все то, что мы выстраивали долгие годы. Это будет мощный разрушительный конец для нас... И начало для тебя. Ты, возможно, возненавидишь меня, не захочешь понять, вникать в вереницу тех событий, которые привели нас к нашему настоящему. Но я хочу, чтобы ты помнил: я всегда любил и буду любить тебя. Любым, каким ты не явишься передо мной в будущем, каким не сделает тебя жизнь в Ордене. Как бы ты не проклинал меня, как бы не желал моей смерти. Я знаю, ты тоже любишь меня той чистой, незамутненной любовью, которой я, увы, не смог полюбить тебя. Она согревала меня в холодные одинокие вечера и придавала мне уверенности в собственных силах. Ты мой путеводный свет в этом лабиринте из проклятий, вины и неизбежной смерти. Я не отрину тебя, но, как бы не было тяжело это признавать, мои чувства навсегда останутся со мной. Так правильно для нас обоих. Вот такая пламенная тирада. Услышь ее, ты бы наверняка разрыдался от смеха, да?» Дилюк закрыл дневник, записи которого начали расплываться из-за непонятно откуда взявшейся влаги. Только слезы те были совсем не от смеха. И когда он только успел стать таким плаксой?